Читаем Молодой Бояркин полностью

словно выпала из памяти, а тут явилась, как нарисованная, – сухая, с большим носом, с

тонкими негнущимися в коленках ногами. Как-то зимой приехала она продавать серу и по

дороге простыла. Сели они с матерью чай пить. Николай играл в другой комнате и вдруг

слышит: на кухне птичка свистит. Он бегом туда: покажите птичку. А Сорочиха говорит:

"Птичка в другую комнату улетела". Николай тогда все углы осмотрел, бегая из большой

комнаты в кухню, из кухни в спальню, а свистящей птички все не видит. Сорочиха, наконец,

не вытерпела, засмеялась, и тут-то ее простуженный нос запел на все лады с переливами.

А из-за Сорочихи в памяти также ясно поднялся ее муж – дед Давид. Собственно,

Сорочиху потому и звали Сорочихой, что дед был Сорокиным. Он строил у них гараж для

мотоцикла (это воспоминание было еще более ранним). Дед Давид был громадный, с

длинными руками, с редкими волосами, с отрубленным большим пальцем на левой руке. Он

воевал на трех войнах. Вечерами он брал Николая на взрослое кино и держал на коленях. Как

же это могло забыться!

А еще однажды наступил он на гвоздь, торчащий из доски. Гвоздь проткнул подошву

сандалии и глубоко вошел в ступню. Николай тогда даже удивился этому факту – сам он

гвоздей не боялся, его сандалии не протыкались. Кровь у деда Давида была почти черной, и

ее долго не могли остановить. "Это потому, что я старый, и кровь старая", – объяснил он.

Мать облила его ступню йодом, которая стала от этого такой страшной, что и у Николая

заныла нога.

Бояркин вспомнил этих людей так, словно снова обрел их. И все это подсказала

знакомая скала. Машина проскочила притененное, дохнувшее холодком пространство

мгновенно, и нужно было уже смотреть на новое место, вызывающее новые воспоминания.

Дальше и скала и речка расходились. С обеих сторон дороги потянулось кукурузное поле.

Когда-то отец обрабатывал его на "Беларуси". Николай любил тогда кататься с ним, и теперь

вспомнил, что здесь в траве около поля он видел однажды гнездо перепелки. Ласковым

теплом и нежностью обдало и это маленькое воспоминание…

Первое, что бросилось в глаза, когда село выплыло из-за поворота, был новый мост,

возвышающийся над приземистыми домами по берегам. Проехав заречную сторону, так и

называющуюся Зарекой, вывернули на этот мост – широкий, железобетонный. Со старого

деревянного, стоявшего ниже по течению, ныряли, а с этого не прыгнешь, да и Шунда внизу

показалась узенькой и мелкой. Мост с высокой насыпью выводил дорогу сразу на

центральную асфальтированную улицу, зеленую от развесистых черемуховых кустов в

палисадниках.

– Не торопись, – попросил Николай отца.

Начали встречаться люди, многих из которых Бояркин не вспомнил ни разу за все

четыре года, но которых оказывается, хорошо знал. Он ехал, смотрел на знакомые дома,

заборы и с огорчением ловил себя на том, что сама родина волнует его все-таки меньше, чем

волновали воспоминания о ней. В реальности все было более детальным, угловатым…

Однако это несоответствие рождало другое чудо – действительное накладывалось на

воображаемое, каждый предмет был и таким, каким помнился, и таким, каков сейчас.

Одновременно и большим, как через детский взгляд, и нормальным, как через взрослый.

Приближался уже и свой дом. Впереди ехала телега на мягких резиновых шинах.

Лошадь держала голову вбок, словно прислушиваясь к перещелку собственных подков.

Человек на телеге сидел прямо, осанисто.

– Да ведь это же дядя Вася Коренев! Он что, снова конюшит? – сказал Николай,

удивляясь неожиданно вывернувшемуся словечку "конюшит".

– Опять при конях, – ответил отец, – тут теперь большой табун-то.

– А Гриня где?

– С ними и живет. После техникума женился. Теперь уж ребенок есть. Гриня твой

работает главным ветврачом…

И тут Николай увидел свой дом. Он каким был, таким и остался, только до самой

крыши осел в разросшуюся черемуховую зелень.

– Остановись, – попросил Николай. – Вон там, около дяди Васи.

Василий, соскочив с телеги около своего дома, уже привязывал повод к штакетнику.

Алексей бесшумно подкатил и засигналил. Василий оглянулся, склонившись, посмотрел, кто

сидит в низком салоне "Жигулей", и шутливо погрозил кулаком.

– Здорово, соседи, – сказал он, улыбаясь вылезающим из машины. – Давненько вас не

видно. Что, Колька, отслужил или на побывку?

– Все, отслужил, дядя Вася, – откликнулся Николай, чувствуя, как его тянет

посмотреть через дорогу на свой дом.

– Ну, так давайте заходите, – пригласил Василий. – И ночевать тоже к нам. Теперь

родни-то у вас тут нет. Посидим вечерком. Я сейчас Татьяне скажу, чтобы собрала, что надо.

– А Гриня дома? – спросил Николай.

– А вон прируб-то видишь новый – это он себе городит. Вроде и сейчас там.

Отец с Анюткой поехали в магазин. Николай остался. Он с опаской обошел коня,

который, подергивая кожей, отгонял слепней, и направился в сруб на посвист рубанка. В

срубе пахло стружкой. Из пазов свисали мох, пакля… Николай остановился и стал смотреть,

как молодой хозяин тешет половицу. Гриня оказался широченным в плечах, со всеми

признаками матерой мужской силы, с рыжей, коротко подстриженной бородой, дававшей

красный отсвет на все его лицо.