Читаем Молодой Бояркин полностью

выпил застоявшуюся стопку, невольно сморщился. У него на тарелочке не оказалось закуски.

Никита Артемьевич подал ему чашку с салатом и подождал, пока племянник протянет ее

назад.

От разговора с родственниками на таких оборотах у Бояркина дрожали пальцы.

– Скажите хотя бы вот что, – прищурив глаза, продолжил он, – почему раньше, когда

это было нужно бабушке, вы ни разу даже в таком, хотя бы неполном, составе не собирались

у нее? Почему? Почему вы давно отмахнулись от нее, как от лишней заботы?

– Ну, уж это ты слишком! – рассерженно оборвал его Георгий. – Мы всегда помогали

ей, чем могли.

– Ха! Помогали! Посылками, переводами, открытками? Так не о том речь. Долги надо

отдавать тем же, чем берешь – вниманием, участием. И вы знали только, что она где-то там

живет и в день рождения, да восьмого марта посылали что-нибудь. Соблюдали приличия. А

была ли у вас с ней душевная связь? Есть ли для вас разница в том, что она жила, и что

теперь не живет? Разве только в том, что ее теперь не нужно поздравлять?

Бояркин ощущал едкость, ядовитость своих слов, которые как нашатырный спирт,

давали голове необыкновенную просветленность, и он намеренно не избегал резкости.

– Не так-то все легко, – как можно спокойнее заговорил Георгий. – У всех свои семьи,

свои заботы, даже свои болезни… Живем все далеко, в разных местах. Порой и денег не

хватает…

– Свои заботы, – усмехнувшись, повторил Бояркин. – Да вы разве не осознаете, что

она ваша мать? Если бы не она, то не было бы ни вас, ни ваших забот. Все эти ваши

объяснения несерьезны, и вы сами это хорошо понимаете… А правда в том, что вы строили

свои жизни без учета того, что у вас есть мать: и жили, поэтому вдалеке, и поэтому деньги

для поездки к ней ваш бюджет не предусматривал.

Все по-прежнему неловко молчали.

– А вот интересно, – задумчиво и как-то даже отрешенно сказала Полина, – амбар-то

целый… А ведь там, на пятрах еще лежат, наверное, отцовы радиолампы, помню, большие

такие. Еще там долго лежал фотоаппарат с объективом на гармошке.

– И ящик с пришитыми рукавами, в котором папка пластины заряжал, – добавила

Мария.

– Да, отец у нас был талантливый, – сказал Георгий, обрадовавшись повороту темы и

остановившись в дверях с дымящейся папиросой. – Вот считайте: самый сильный грамотей

на селе, самый первый фотограф; играл на гитаре, на мандолине, на скрипке (на скрипке там,

наверное, и до сих пор никто не играет); был первым радиолюбителем, а радио для того

времени ого-го… Помните, как он батареи для радио из бутылок составлял? Все подполье

было заставлено – одна бутылка – полвольта. Кроме того, он ведь еще и рисовал. Вот сколько

всего… А нам это как-то не передалось.

– Ну почему? – возразила Полина. – Ты инженер, Олег – инженер. Да, в общем-то,

если разобраться, то каждому понемногу досталось.

– Только верность родине никому не передалась, – вставил Николай. – А если бы

сейчас все вместе жили, так были бы еще талантливее.

– Ну, ты хочешь окончательно нас сегодня доконать, – сказал Георгий. – Говоришь,

если бы все вместе жили… Да кто знает? Все мы разные.

– А вот в колосе, дядя Гоша, если присмотреться, так все зерна тоже разные. Но лучше

всего они прорастают на какой-то одной своей пашне. А вы-то ведь все по межам теперь. И

нас какими-то безродными сделали.

Георгий в волнении расхаживал по кухне, то и дело подходя к двери. При ходьбе он

казался высоким, потому что был длинноногим и костлявым, но, садясь, словно сокращался.

Дома на диване он любил и ноги поджимать под себя. И если бы такое волнение

приключилось с ним дома, он включил бы телевизор и, усевшись на диване, углубился бы в

любую передачу.

– Как же плохо, что деда убили, – уже без раздражения, а с горечью сказал Николай. –

Уж он-то не позволил бы вам разбежаться оттуда, где он сам колхоз организовывал, можно

сказать, жизнь строил. Он бы и вас строить заставил.

– Конечно, не война, так мы бы жили иначе, – согласился Георгий, подкупленный

новой интонацией племянника.

– Да, я где-то слышал, что война разобщает всех, и тут она сделала то же самое, –

сказал Николай. – В нашей семье она просто выбила центральное, самое сильное звено, и все

остальные рассыпались сами. Но рассыпались как-то покорно, вот что обидно.

– Ты, Колька, какой-то философ, – неодобрительно сказал сыну опьяневший Алексей,

которого Мария в это время ткнула в бок, чтобы он не спал за столом. – Философ и больше

никто. Никудышный человек. Все бы спорил и спорил.

Говорили потом еще долго обо всем, и спать укладывались после полуночи,

измученные и тяжелым дневным событием, и напряженным вечерним разговором,

разморенные долгожданным теплом в избе. За столом Василий вначале несколько раз

предлагал выпить, находя отклик только в Алексее, но скоро ему стало неловко за

назойливость, и он замолчал. Алексей же сначала все клевал носом, не видя покоя от

сидевшей рядом жены, но скоро приобрел нечувствительность к тычкам и, набычившись,

уснул на стуле. Когда начали укладываться спать, то будить его не стали, а просто уронили в

надсаженно заскрипевшую раскладушку.

В избе было жарко. Николай снова лег в кухне.