Читаем Молния полностью

События предоктябрьских дней на фронтах и особенно под Москвой, парад на Красной площади, всенародная мобилизация там, за линией фронта, давали в руки Максиму острое и разящее оружие. Наступил самый благоприятный момент для хлесткого удара по немецкой пропаганде, и пропустить это время было бы преступлением.

Выслушав Сенькину информацию и просмотрев все, что тот успел записать, Максим сел сочинять новую листовку.

Он обдумывал каждое слово, чтобы возможно экономнее использовать бумагу, шрифт и сказать как можно больше. Писал, а потом старательно подсчитывал буквы, запятые, точки. Возбужденный, взволнованный, бормотал себе под нос, сам того не замечая:

Стихи стоят

свинцово-тяжело,

готовые и к смерти

и к бессмертной славе...

Когда листовка была готова, все знаки подсчитаны, Галя стала выносить из типографии литеры.

Все теперь у нее складывалось просто чудесно. Надийка выздоровела, в работе появилась настоящая заинтересованность. И старый Панкратий то ли огошел, пересердился, а может, притворился, что не сердится, только он больше теперь молчал. Лишь иногда Галя ловила на себе его настороженный, колючий взгляд. Да что взгляды! Все равно ничего не заметит. А насчет того, как он теперь к ней относится... Эх! Даже визиты Клютига, попрежнему безмолвные, трогали ее теперь гораздо меньше.

Вынося шрифт, Галя не боялась уже, что вдруг станут проверять, перевешивать кассы. Каждый раз, забирая очередную порцию, Максим оставлял точно такую же старательно вывешенную на стареньком скрипучем безмене порцию гвоздей, разных неприметных для глаза железных кусочков. Галя эти кусочки рассыпала по гнездам, а гвоздики, когда старик выходил забивала прямо в кассы.

Все шло своим чередом. Галя выносила шрифт из типографии. Максим до времени припрятывал его в развалинах банка. А когда литер собралось нужное количество, он набрал текст листовки и сразу же уничтожил написанный от руки оригинал.

Тяжелый брусок набора перешел потом к Сеньке Горецкому, а от него уже попал в хату бабки Федоры.

Вторая листовка вышла большая, на весь листок. Такие листы до войны продавали обычно пачками в писчебумажных магазинах, и Сенька Горецкий раскопал две полные пачки в разбитой заводской конторе.

Печатать вторую листовку было труднее, чем первую, Петр с Сенькой возились с этим всю неделю, пока хватило бумаги.

Готовыми листовками туго набили зеленую сумку и вместе с "типографией" снова отправили на сохранение к Володе Пронину. Под тяжелой дубовой решеткой, о которую обычно очищали у порога обувь, был закопан в песке деревянный ящик с толстой крышкой. В нем лежали автомат и две винтовки. Володя положил туда сумку, закрыл сверху решеткой, и теперь топчись тут хоть сто человек, никому и не приснится даже, на чем он стоит.

К Лене Заброде или снова к Сеньке листовки возвращались небольшими пачками уже от Володи.

Были они теперь гораздо конкретнее и обстоятельнее.

А главное - появилась в них еще одна новая и важная примета.

Когда Максим отбил первую, пробную листовку и еще раз перечитал ее, ему уже показалось, что чего-то существенного недостает.

"Но чего же? - спросил он себя. И сразу ответил: - Ясно, чего!.. Подписи. Написать: "Подпольно-партизанская комсомольская группа или организация"? Но зачем немцам и полицаям знать: "группа", да еще "комсомольская"?

Начнут вылавливать всех комсомольцев подряд. Нет, для немцев хорошо бы что-нибудь позагадочнее... И по возможности пострашнее, поугрозистей..."

Максим задумался. Ковыляя взад-вперед по мастерской, старался поймать самое нужное слово и повторял давно уже, как песню, заученные строки:

Сияньем молний, острыми мечами Хотела б я вас вырастить, слова!

"Хотела б я вас вырастить, слова..." Подожди! А может... Так?"

Литер для найденной вдруг подписи не хватило. Но лишний раз встречаться с Галей и подвергать ее опасности Максим не хотел. Кусочек обыкновенной резинки, острый ножик... и вот большие буквы крепко наклеены на деревянный брусок и закреплены внизу, под текстом набора.

Отпечаток на бумаге получился выразительным и угрожающе строгим: "М О Л Н И Я".

24

Максиму хотелось увидеть свое "оружие" в деле, но идти на преждевременное открытое и сознательное "замыкание" он не торопился.

Ему важен был разговор со своими людьми, а не с жандармами. Однако Максим понимал, что такое "замыкание" может произойти неожиданно, помимо его желания и воли. Он готовился к этому, и теперь, когда оно, по-видимому, произошло, его это не удивило и не испугало. Он только хотел знать, где, как и почему это случилось и кто такой Савка Горобец.