Я помню всех павших, мертвых и смертельно раненных. Помню, как надо мной шагали трехпалые лапы солдат тектонской тяжелой пехоты. И помню Куала вдали, с раздробленным черепом. Несчастный юноша бился в судорогах, а Сервус, стоя на коленях, обнимал его и плакал. Мне подумалось: «Это я убил Куала». Я помню также, что в моей голове мелькнула вдруг яркая картина: мысль о Родосе, старом тупике в Субуре, где мы играли когда-то с Гнеем-Кудряшом. А потом, когда судьба Куала и его быстрая смерть пробудили во мне зависть, меня вдруг посетила надежда.

Ситир пробивала себе дорогу сквозь отряд в дюжину тектонов. Она увидела меня и шла мне на помощь, убивая и раня врагов, преграждавших ей путь. Какая это была воительница! Когда-то в Субуре она поклялась защищать меня – ты помнишь, Прозерпина?

– Ситир! – кричал я. – Ситир!

– Птенчик!

Я протянул к ней руку, моля о спасении. Она оказалась совсем рядом и бросилась на землю, как ныряльщица в воду, изо всех сил стараясь дотянуться до моих пальцев.

И ей это удалось. Ее рука вцепилась в мою. Однако в таком положении самой ахии трудно было защищаться: она лежала на земле и могла отвечать на удары только одной свободной рукой. Толпа тектонов била ее по спине и колола своими копьями. Бронь Черного Камня недолго выдержала бы их натиск. Я заметил, я почувствовал, что тектоны сломали ей два ребра с правой стороны, и увидел гримасу боли на ее лице. Ситир удалось ногами и свободной рукой уложить двух противников, не отпуская моих пальцев! Но долго так продолжаться не могло, даже ахия на это не способна. Настоящий герой приказал бы ей отступить, пока не поздно, но я, Прозерпина, только умолял ее:

– Не покидай меня, не бросай меня, Ситир!

И тут я почувствовал, что меня тянут вниз с невероятной силой, которая сжимала мои щиколотки, сдавливала мои ноги. Какие-то невидимые руки, множество рук, тянули меня за ступни, голени и бедра. Никогда раньше я не испытывал такого ужаса и не осознавал с такой ясностью, что не смогу противостоять той силе, которая увлекает меня в глубины колодца.

Последней картиной наземного мира, которую я увидел, падая в темноту, были зеленые глаза Ситир: в них светились грусть, досада и ярость поражения. В них блестели слезы, и они были полны любви и печали, как клепсидра полна водой и временем.

Падать вниз и понимать умом и сердцем, что спасения нет, а есть только беспредельный ужас. Конец, конец всему. Смерть? Нет. Смерть казалась мне желанной, ибо то, что ожидало меня внизу, было в тысячу раз ужаснее. Есть нечто страшнее ужасного конца, Прозерпина, – это бесконечный ужас.

<p>Часть вторая</p>

В шестьдесят втором году до нашей эры Марк Туллий Цицерон оставил общественную деятельность. Победитель Катилины и спаситель Республики, самый добродетельный и образованный из римлян, бросил все, чтобы уединиться на своей вилле около родного города Арпинума[65]. Многие говорили, что таким образом он выражал свое неодобрение и презрение к трем новым фигурам в политике Республики: Помпею, Крассу и Цезарю. По мнению Цицерона, отца отечества, амбиции и эгоизм этих людей были несовместимы с республиканскими принципами, которые он всегда защищал. Он считал, что политика должна уподобиться римской матроне, «прямой, верной и честной», а триумвиры, по его мнению, были верны только себе самим.

Другие считали, что приход к власти триумвирата просто послужил Цицерону предлогом и его добровольное изгнание объяснялось иначе. Настоящей причиной такого поступка они считали исчезновение его любимого старшего сына Марка на юге Африки. Цицерон всегда винил себя за то, что отправил его в дикие края этой провинции, и впал в глубокую меланхолию, от которой его не смогли спасти ни книги, ни друзья, ни его сад.

Это продолжалось до тех пор, пока семь лет спустя он не получил письмо от своего старого друга Аттика.