Читаем Молитва к Прозерпине полностью

Я так рассердился, что вышел из дома и целый день бродил по улочкам Субуры. Ноги привели меня в старый тупик, где я когда-то играл ребенком. Там, в Родосе, я сел на ступеньки лестницы какого-то склада. Здесь, на этой узкой улочке, почти ничего не изменилось: стены так же испещряли царапины и непотребные надписи, которые медленно слизывало время… Я не стал противиться внезапно охватившей меня грусти, и в памяти моей всплыли лица странной компании, с которой мне пришлось оказаться в африканских пустынях. Да, я думал о каждом из них. Сначала о Сервусе и его несбывшейся мечте: он теперь, вероятно, присоединился к этому Либертусу и, может быть, служит у него писарем или выполняет еще какую-нибудь работу. Потом о Куале, которому не суждено было покинуть ненавистную ему и жуткую пустыню. Подумал я и о Бальтазаре Палузи, и меня обожгло чувство вины, потому что я не смог рассказать ему, что на самом деле случилось с его братом Ададом в недрах Логовища Мантикоры. Но в первую очередь я вспоминал ее – Ситир.

Я снова и снова видел ее зеленые глаза, ее взгляд, исполненный бесконечной печали и досады, когда она не смогла удержать мою руку и тектоны утащили меня вниз, в самый кромешный ад. Каким бы странным тебе это ни казалось, Прозерпина, хотя я любил и желал Ситир, в первую очередь мне было необходимо ее утешить, объяснить ей, что никакому человеку, никакой ахии не хватило бы сил спасти меня от плена.

Я вернулся на центральные улицы, где, как всегда, кипела жизнь, и заметил очень богато украшенный паланкин. Его хозяина не было видно за задернутыми занавесями, но по орнаменту восточного стиля и инициалам, украшавшим носилки, мне сразу стало ясно, что в паланкине сидел Помпей.

На улицах Рима, запруженных людьми, Прозерпина, нередко паланкин аристократа сопровождал раб с посохом в руках, который шагал перед носилками и кричал: «Дорогу моему доминусу!» Если ему казалось, что толпа была слишком густой, он, недолго думая, пускал свой посох в ход. Иногда обиженные горожане начинали защищаться и завязывалась настоящая потасовка. Так случилось и теперь. Пока раб, сопровождавший паланкин, спорил и обменивался тумаками с рассерженными горожанами, я закричал:

– Помпей! Это я, Марк Туллий!

Занавесь чуть-чуть приоткрылась, и я увидел полуопущенные веки Помпея.

– А, Марк! Иди сюда.

Я устроился внутри паланкина и, когда немного погодя он снова двинулся вперед, заговорил искренне и запальчиво, как юноша, который осознает свою правоту и не желает терять времени на пустяки.

– Они убьют их всех! – сказал я. – Наших двух легионов тектонам не хватит даже на завтрак!

Однако Помпей в ответ только пожал плечами:

– А как я должен был поступить? Сенат поддержал твоего отца.

– Значит, ты отдаешь себе отчет в происходящем? Ты понимаешь, что немногочисленная консульская армия ничего не сможет сделать против этих чудовищ?

– Естественно. Я могу похвастаться тем, что возглавил более тридцати военных кампаний, а ты мне рассказал о тектонах достаточно подробно, как ты помнишь.

Помпей на тот момент фактически правил в Риме. И я не мог понять, как этот человек готов был позволить, чтобы целых два легиона были истреблены и уничтожены.

– Настоящий политик, – пояснил он, – никогда не выступает против большинства – он его поддерживает.

– В таком случае, по крайней мере, возглавь этот поход. Если ты возглавишь консульскую армию, которая отправится в Африку, Сенат не сможет ни в чем тебе отказать. Собери достойное войско, и ты сможешь спасти и эти легионы, и Рим.

– Видишь ли, – извинился он, направив на меня свой отсутствующий взгляд и сложив губки бантиком, – тебе известно, что по полям шастает этот безумец Либертус со своими оборванцами. Кому-то надо охранять город. Красс в Парфии, Цезарь в Галлии, и я не могу оставить Рим. – После этих слов он произнес замечательную фразу, которая, как я выяснил впоследствии, принадлежала не ему, а одному из его советников: – Когда горит дом, никто не побежит тушить пожар в конюшне.

Враки. Либертус не представлял собой настолько большой опасности. После того как Цезарь нанес ему поражение, он зализывал раны где-то в горах. Возможно, ему удалось привлечь какую-нибудь сотню или даже тысячу беглых рабов, но не более того. У него не хватило бы ни сил, ни воли напасть на Рим. Тогда почему же Помпей собирался допустить такую ужасную и бесполезную жертву? Я ничего не понимал.

В тот же день мне нанес визит мой легкомысленный друг Гней Юний Кудряш. Он завербовался в консульскую армию. Поскольку аристократы могли купить себе лошадь, обычно они служили в кавалерийском отряде. Кудряш в блестящей форме римского всадника явился попрощаться.

– Прошу тебя, Гней, не уезжай, – взмолился я.

– Но почему? – ответил он, как всегда простодушно. – Убивать кротиков в Африке, должно быть, ужасно интересно! Мы будем первыми римлянами, которые разобьют армию нелюдей.