Читаем Молчание сфинкса полностью

— Никого пока не задержали. А ты куда же это… — Колосов едва не произнес «намылилась», но вовремя прикусил язык, — собралась?

— Как куда? С тобой в Тутыши, — Катя доверчиво просунула руку ему под локоть и повлекла на улицу. — Название какое, а? Словно глупыши. Ну что ты такой сумрачный, Никита. Ты совсем-совсем не рад, что я с тобой еду?

— Зачем едешь-то?

— Смотреть, как ты… как вы все там работаете, как ты гениально раскрываешь зловещее убийство. Ты же вчера сам сказал, что ты не против, чтобы и я тоже участвовала, собирала материал.

— Я пошутил. Вчера.

— Иногда я просто ненавижу тебя, — Катя остановилась. — Будешь так с людьми обращаться, один останешься. Один как пень.

— Я и так один, — Колосов открыл свою «девятку». — Ну что стоить, садись. Только учти — это прогулка на целый день. Работы полно. Дело умники из министерства на особый контроль взяли. Допоздна, может, задержимся. Муж твой как, не забеспокоится? Еще телефон обрывать начнет.

— Насчет мужа можешь не волноваться так сильно, — отрезала Катя, усаживаясь на заднее сиденье. — И вообще, если будешь говорить со мной таким тоном, то …

— Что? — спросил Колосов, включая зажигание, — Ну что будет?

Катя не ответила. И этот еще туда же! Чего только не вытерпишь, стремясь узнать самое главное на данный отдельный момент: кто и почему убил скромного служителя культа на сельской дороге?

Но долго не разговаривать она не могла. А потому уже спустя минут пять спросила сама:

— А что за место такое эти Тутыши? Ты вчера говорил — там кругом люди живут. Кто живет-то?

— Тутыши — деревня. Летом в основном дачки приезжают, осенью одни старики остаются. Воздвиженское — поселок неподалеку. Там мебельная фабрика, молокозавод, детский летний лагерь, дом отдыха. Дач в округе полно, железнодорожная станция. Автобусы ходят из Москвы, Бронниц, Коломны. Ну и потом Лесное.

—Что Лесное? — спросила Катя.

— Место такое.

— Тоже поселок?

— Да нет, не поселок. Больница, я знаю, там раньше была. Общеобластная.

— Какая больница?

— Психиатрическая, — ответил он. — Психушка на отшибе. Ее в начале девяностых за нехваткой денег закрыли, больных по другим местам рассовали. Здание какое-то время было заброшено, пустовало. А сейчас его кто-то арендует.

— Бывшую психбольницу?

— Это старинная усадьба. Больницу там после войны устроили. Усадьба, конечно, в полном упадке. Но вот кто-то нашелся — арендовал.

— Интересно взглянуть на человека, который захотел жить в таком. Я бы, наверное, не рискнула, — усмехнулась Катя.

— Почему?

— Так. Сельский бедлам.

— Глупости. Но шанс взглянуть на Лесное у тебя будет, обещаю. Сегодня утром мне Кулешов звонил: они выяснили у родственников отца Дмитрия, что как раз накануне убийства тот был приглашен в Лесное, чтобы освятить реставрационные работы. Так что с обитателями Лесного, как ты называешь, бедлама нам все равно придется встретиться.

В Воздвиженском в местном отделении милиции на оперативной летучке, проведенной Колосовым, все было как обычно: что, кто, где, когда. Катя вела себя тихо, как мышка, ни во что не вмешивалась. Слушала, смотрела, запоминала. Она давно уже убедилась, что есть две большие разницы: писать очерк о расследовании того или иного дела с чьих-то слов (пусть даже об этом наперебой досказывают непосредственные участники и очевидцы) и писать тот же очерк, лично наблюдая за процессом с самого начала. Правда, во втором случае всегда имелся риск оказаться в конце всех трудов у разбитого корыта. Ведь в начале процесса расследования никто, даже самый опытный профессионал, не может сказать, что случится в конце и будет ли в деле толк и смысл. Угадывать легко лишь в бульварных романах, а жизнь обожает разочаровывать даже самых искушенных угадывателей истины.

После летучки, очертя вкратце пока еще зыбкие и размытые рамки поиска, Колосов решил съездить к родственникам отца Дмитрия. Точнее, к его родной сестре, потому что остальные проживавшие в его доме «бабки», как выразился начальник отделения милиции Кулешов, «в силу своего преклонного возраста и умственного состояния оказать помощь в раскрытии убийства вряд ли смогут».

Колосов решил насчет помощи и умственного состояния гражданок выяснить все сам. Надо же было с чего-то начинать.

Катю же больше всего занимали окрестности. При дневном свете все здесь выглядело совсем не так угрюмо, как показалось вчера. Но весь пейзажик укладывался в строчки: «нивы сжаты, рощи голы». День был к тому же хоть и теплый, но серенький и скучный. В Воздвиженском по главной (и единственной) улице бродили козы, а жизнь каким-то образом проявляла себя лишь у опорного пункта милиции (оно и понятно — ЧП, убийство!) и у продуктового магазина.

Дом отца Дмитрия располагался не в самом Воздвиженском, а рядом с церковью мучеников Флора и Лавра, которая, в свою очередь, была построена в незапамятные времена у местного кладбища. Ехать было недалеко. За окном машины мелькали пейзажи Левитана. После Москвы все выглядело пришибленным и грустным, набухшим дождевой влагой.