Читаем Мокруха полностью

Несколько месяцев назад Джон объявил, что Мокруха выходит новым, исправленным и дополненным, изданием. Я увидел уникальную возможность поговорить с автором об этом шедевре фантастики и хоррора, написанном 20 лет назад и ныне ожившим в его воображении. Я очень благодарен Джону за это честное — до грубости — интервью.

ДА: Вы уже говорили, что этот роман — средство катарсиса, и он написан в пору серьёзного душевного кризиса. Что вы хотели бы нам рассказать о том времени? Как оно повлияло на Мокруху?

Джон Ширли (далее ДШ): Я довольно долго воздерживался от наркотиков, потом случился рецидив, когда мне тяжело пришлось. Рецидивы стали повторяться. Всё пошло очень скверно. У меня не осталось ни чести, ни совести. Нет, я не бомжевал, но меня чуть не убили. Всем моим близким было очень тяжело, и я использовал Мокруху, в первую очередь — метафору Акишра, как средство заставить себя самого увидеть омерзительную правду о наркотической зависимости во всей её полноте. Нерациональную, нелицеприятную правду. Кроме того, как правильно заметил Роберт Палмер [критик], эта книга полна гнева — во мне тогда накопилось столько ярости, что её нужно было излить. Это и роман о Голливуде — гм, я немало потрудился в киношных и телевизионных виноградниках, взращивая лозу под бдительным присмотром, и меня это чертовски достало. Я решил всё соединить в одну жуткую историю.

ДА: Вы упомянули, что редактура книги доставила вам неприятные ощущения. Какие именно? Что для вас значило прочесть её снова?

ДШ: Когда я её писал, мне было очень скверно, а редактируя, волей-неволей вернулся в то время. Я испытывал стыд, тоску, гнев и страх. Но я не думаю выплёскивать всё это на читателя! Я подразумеваю некоторую степень эмоционального соучастия и порядочный заряд страха. Надеюсь, что у читателя участится пульс — мы все стремимся зарядить читателей этой энергией...

ДА: Вы открыто признаёте, что в то время лечились от наркотической зависимости. Мытарства Гарнера — это ваш самый страшный кошмар?

ДШ: Гарнер — это отчасти я сам, отчасти некоторые мои знакомые. В каком-то смысле я сам совершил такое путешествие. О нет, не столь кровавое, хотя... бывали у меня довольно близкие встречи с убийцами и психами. После них начинаешь лучше понимать Данте.

ДА: Вам тяжело было прописывать такого убийцу, как Эфрам?

ДШ: Невероятно тяжело. Это один из самых ужасных аспектов романа, и без того переполненного всеми родами ужаса. Он маньяк, а мне нелегко писать о маньяках: я категорически не приемлю идею убийства ради наслаждения, и мне трудно было ассоциировать её с кем-то, способным полностью подавить в себе эмпатию. Я попытался показать этого персонажа с нескольких сторон, продемонстрировать его одиночество, отчаянные попытки вырваться из ловушки. Как если бы он был бешеным зверем, заточённым в клетку, и стремился подманить людей, чтоб те подошли ближе, а потом затягивал их внутрь. Но ведь кто-то построил эту клетку и запихнул его туда, и сделал его тем, кем Эфрам есть. Однако мне всё равно пришлось нелегко. Я пытался упростить себе задачу, добавляя в эпизоды с Эфрамом немного чёрного — смертельного — юмора.

ДА: В этом переиздании добавлен небольшой рассказ-сиквел, Суитбайт-Пойнт (Sweetbite Point). Нельзя ли узнать о нём побольше?

ДШ: Этот рассказ я написал для какой-то давно забытой антологии вскоре после Мокрухи. Уличный проповедник и его дочь немного оправились после событий романа и пытаются как-то наладить свою жизнь. В рассказе показано, каково им приходится. Персонаж — уличный проповедник Гарнер — тоже списан с меня. Я идентифицирую с ним — и его освобождением — одну из сторон своей личности.

ДА: Вы заново прожили этот роман, который часто называют вашим шедевром. Не думаете расширить историю полноценным сиквелом?

ДШ: Нет, мне даже вернуться к нему и то было тяжело. Впрочем, я рад, что мне выпал случай пересмотреть книгу и в нескольких местах основательно отредактировать. Теперь она стала крепче.

ДА: Мой друг сравнивает этот роман с работами Клайва Баркера. Действительно, мнение Баркера вынесено на обложку, но ведь большинству читателей неизвестно, что вы написали психоэротический роман ужасов Подземелье в 1980 году, когда о Баркере ещё никто не слыхал. С тех пор Баркер часто возвращался ко взаимосвязи ужаса и сексуальности. Можно ли, исходя из ваших романов Подземелье, Мокруха и Влюблённый Дракула, сказать, что и для вас сексуальность тесно связана с экстремальным хоррором?