Читаем Моя жизнь — опера полностью

Лет девяти я пристрастился летом посещать симфонические концерты, которые давались на «Большом Сокольническом кругу», в парке «Сокольники». Билеты стоили копейки, тем более что места, на которые я рассчитывал, были самыми дешевыми, в последних рядах. Однажды я увидел, что в ближайших к оркестру рядах освободилось много мест, и в перерыве рискнул пересесть на них. Через некоторое время ко мне подошла толстая, как сейчас вижу, в грубо связанной кофте особа (хотел написать «женщина», да не рискнул). Уличив меня в том, что я сижу не на своем месте, она схватила меня за руку и потащила в комнату дежурного милиционера. Там меня обвинили в хулиганстве, составили протокол и потребовали документ. В то время все школьники носили с собой удостоверения, так что личность моя была опознана.

Второй акт этого события происходил у нас дома. В дверь постучал милиционер, предъявил отцу протокол и потребовал штраф за то, что… «Ваш сын учинил такого-то числа хулиганский поступок на Сокольническом кругу во время гуляний». Что делает отец? Берет из ящичка-шкатулки деньги, платит штраф и квитанцию, полученную от милиции, кладет туда, где раньше были деньги. Ни отец, ни мать (лучше сказать, ни папа, ни мама) мне никогда не задавали по этому поводу ни одного вопроса. Вот таких родителей я люблю до сих пор, хотя они умерли полвека назад.

А вот другой пример, более значительный в моей жизни. Шести-восьмилетним мальчиком я увлекся церковным богослужением. Вероятно, это было влиянием няньки, а может быть, и того, что мой дедушка был митрофорным протоиереем в церкви Боголюбской Божьей Матери, что на Варварке. Это было далеко от нас, поэтому с дедом я виделся редко. В церквях мне нравились свечи, иконы, песнопения, нравились обряды со всегда точно выполняемыми мизансценами. Я любил, встав в 6 утра, пойти по заваленной снегом Москве в маленькую церквушку, что была у Брянского вокзала, взяв ключ от колокольни у псаломщика, долго раскачивать язык огромного колокола и, наконец, ударить! (Почему-то мне всё разрешалось, и мне всё доверяли.) Внизу, среди белых сугробов, появлялись черные фигурки стариков и старух, идущих к ранней обедне. Я сходил вниз, облачался в стихарь и, умея тогда читать по-церковнославянски, брал молитвенник и смело, звонким голосом на всю церковь читал «часы». Это была литургия, в которой каждый из участников знал, что и когда надо произносить, какие делать переходы, как надо друг с другом общаться. Театр! И я — действующее лицо.

Но отец мой был заведующим Единой Трудовой Советской школой и учителем русского языка. Естественно, что его однажды вызвали в соответствующие «руководящие органы» и предложили запретить мне ходить в церковь. («Неудобно, понимаете ли, Вы всё-таки воспитываете молодежь и вдруг…»).

Отец мне ничего не сказал, но… купил для меня билет на галерку в Большой театр. С тех пор я в церковь не ходил. Однажды на исповеди я признался деду, что перестал ходить в церковь. «Что так?» — спросил дед. И, узнав о перемене увлечений, он отпустил мне мои грехи, сказав: «Большой театр тот же храм Духа Божьего!» Так я стал «служить» Большому театру, любить его, жить им. Каждый вечер я поднимался по длинной крутой лестнице, которая вела от подъезда на Петровке до галерки моего храма. Каждый вечер! Все капельдинеры — будь мужчина, будь женщина, будь молодой, будь старый, будь злой, будь добрый — пропускали меня на галерку Большого театра или его филиала без билета. Почему? Чудо? Мне было восемь лет, и судьба начала уже готовить меня к служению Большому театру. Да, так! И в этом нет никакой мистики!

Дома этому не удивлялись. Чему удивляться? Мама тоже была мудра и сдержанна. Никаких восторгов, никакого хвастовства, никакой гордости «уникальным ребенком». Всё идет, как кем-то положено… Судьбой? Богом? Много лет спустя, в 1942 году, я пришел к моей тогда уже одинокой маме, чтобы сообщить самую счастливую для неё новость, какую только можно было представить, — о переводе меня из Горьковского оперного театра на работу в Большой театр. А это значило, что я снова москвич, и мы будем вместе… Мама побледнела от неожиданной радости, на её глазах чуть не появились слезы, но… она сдержалась. «Слава Богу, — сказала она, — дошла моя молитва до Господа». И перекрестилась… Мое возбуждение пропало. Я был спокоен. Всё идет как надо. Никаких побед ещё нет. Нет и поражений. Впереди — честная работа, усилия… Работа и уверенность, что это надолго, это — судьба, веления которой непререкаемы. И служил я Большому театру полвека.