Читаем Моя тюрчанка полностью

Над головою – мутное, обложенное тучами, небо. Черно-серые вороны ковырялись лапками и клювами в разбухшем от сырости мусоре; угрюмые бетонные чудовища-многоэтажки отбрасывали отражения в зеркало темных зеленоватых луж, в которых чистили перья воробьи. На столбах горели оранжевые фонари, хотя вечерняя темень еще не наступила. Там и сям пестрели разноцветные рекламные вывески, не добавлявшие, впрочем, пейзажу яркости.

Зато дул прохладный – не студеный, не ледяной, а именно прохладный – живительный ветерок, крылатый вестник царицы-весны, примчавшийся в город задолго до прибытия своей госпожи. Моя девочка радовалась ветерку, как ребенок, с блаженством подставляя лицо мягким воздушным струям. В мегаполис пожаловала оттепель, растопившая лед – еще вчера сковывавший лужи – и превратившая снег в жидкую грязь.

Моя милая шагала по знакомым улицам, как в первый раз – с детским любопытством шаря глазами по сторонам. Зацепившись взглядом за огромную рыбину, довольно грубо намалеванную на вывеске магазина морепродуктов, Ширин загорелась идеей:

– Рыбу!.. Я пожарю тебе рыбу. Что скажешь, дорогой?.. Рыба с колечками лука, долькой лимона и с нарезанным соломкой картофелем. Это очень вкусно – пальчики оближешь!.. Если б существовал рай, гурии подавали бы там праведникам жареную рыбу на банановом листе. Со следующей твоей пенсии обязательно купим филе хека или минтая. Хорошо, любимый?..

Я только кивнул моей девочке, улыбнулся и поцеловал ее между глаз. Жареная рыба – значит жареная рыба. Все будет так, как хочет моя принцесса.

Потом дорогу нам перебежала кошка с поднятым хвостом – темно-серая, с черными полосками, как у тигра, и со светло-желтым брюхом. Проводив кошку глазами, моя милая пустилась фантазировать. Что в подвале недостроенного или заброшенного дома кошка прячет котят. Их не менее трех. Один – серый и пушистый, второй – полосатый, как мама, а третий – с черной атласной шерсткой. У котят еще не открылись глазки. А питаются малыши материнским молочком. Для того, чтобы молоко не пропало, а капало из сосцов – кошка и сама должна есть досыта. Вот она и отправилась, оставив на время котят, на поиски добычи. Может это будет зазевавшаяся мышь или воробей. Или, на худой конец, остатки человеческой трапезы, которые кошка выроет возле мусорного контейнера, и за которые, возможно, подерется со здоровенной, мерзко каркающей и хлопающей крыльями вороной.

Навстречу нам попался мужичок с колыхающимся на ходу необъятным пузом, чем-то напоминающим верблюжий горб. В съехавшей набекрень шапке, мужичок откусывал от немаленького хот-дога, который держал в правой руке. По губам и подбородку у «гурмана» стекали майонез, кетчуп и сырный соус. В левой руке толстяк держал два еще нетронутых хот-дога, на которые периодически косился одним глазом, чуть ли не с вожделением. Через плечо у едока висела сумка, забитая до отказу; из сумки торчали три палки копченой колбасы. Когда – чавкая, пыхтя и отдуваясь – мужичок проплыл мимо нас, Ширин так и прыснула со смеху, прикрывая рот кулачком:

– Бегемот!.. Это же бегемот на двух ногах!.. Ты видел, милый?.. По улицам мегаполиса разгуливает двуногий гиппопотам!.. Из зоопарка, что ли, сбежал?.. Ха-ха-ха!..

Вы скажете: нехорошо смеяться над чужой нездоровой полнотой. Но смех мой любимой был чистый, как горный хрусталь, и по-детски беззлобный. Сам пожиратель хот-догов – если б услышал веселые восклицания моей девочки – не возмутился бы и не стал бы крыть нас площадной бранью, а только чуть виновато улыбнулся бы.

Так мы шли под легким пьянящим ветерком, передававшим привет от кудесницы-весны. Я подумал о том, что моя Ширин – и сама, как этот ветерок. Появившись в моей жизни, любимая открыла мне второе дыхание. Без моей девочки я прозябал точно в пыльной комнате, где наглухо закупоренные окна были плотно завешены непроницаемыми шторами. Привыкший к спертому воздуху и к мраку, я сам не понимал своей беды. Я просто-напросто не представлял, что жить можно как-то по-другому. Я был – поистине – не знающий солнца сыч, летающий только ночью, а с восходом солнца забивающийся в развалины и прячущий голову под крыло.

Но пришла прекрасная тюрчанка – гурия, ангел, пери, расцветшая на голубом озере кувшинка. И слабыми, но проворными, ручками раздвинула тяжелые шторы, настежь распахнула окна, впустив целительную прохладу и нерезкий дневной свет. У меня отвисла челюсть и расширились-округлились глаза. Я впервые убедился: есть мир и за пределами бетонных стен моей квартиры, в которой я похоронил себя, как в чуть-чуть великоватом для одного человека саркофаге.