Читаем Моя тюрчанка полностью

На долю моей прекрасной тюрчанки выпали алчные родители, пытавшиеся за калым сбагрить дочь, как рабыню, жирному старику ишану; бегство на чужбину и вытекающие отсюда проблемы с документами и работой; наконец, еще и беспомощный, психически больной возлюбленный. Так что боги и тут оказались несправедливы. Но тот, кто следует голосу собственной совести и для кого честь – не пустой звук, тот в силах подняться над враждебностью Вселенной или, если угодно, сверхъестественных сил. Если судьба так и будет ставить нам подножки, если агрессивное государство со своей похожей на гестапо миграционной полицией, и лицемерное общество, видящее в несчастных мигрантах чуть ли не бесов с хвостами и рогами, не дадут нам жить тихой и спокойной жизнью – мы будем знать, что делать. Пусть не жизнью, так смертью своей мы распорядимся сами. Приняв по пачке – т.е., больше всякой нормы – сильнодействующих снотворных таблеток, мы сбросим с себя собственную плоть, как старую одежду. А наши души растают, как утренняя дымка.

По правде, мне страшно умирать. При одной только мысли о небытии у меня трясутся поджилки. Я впадаю в ступор, как пасущаяся на лужайке антилопа, до которой из чащи долетел львиный рык. Но ради любимой я преодолею какое угодно гипнотическое оцепенение. И, за руку с милой, ступлю навстречу распахнутой пасти черной бездны.

Говорят: к хорошему быстро привыкаешь. Средней упитанности обыватель, видящий идеал в высокопоставленном бюрократе, в преуспевшем олигархе или в своем боссе, «хорошим» назовет виллу на побережье Мраморного моря, яхту, персональный двухэтажный гараж, заставленный джипами и лимузинами, стайку содержанок и личного повара. Мол, если для тебя стало нормой опустошать на завтрак миску красной икры с французской булкой вприкуску, то возвращаться к гречке с молоком или к макаронам с тушенкой покажется тебе невыносимым. А для меня единственное хорошее, что было в жизни – это Ширин, это наша любовь.

Благодаря моей девочке я переродился, как зеленая гусеница вспархивает легкокрылой бабочкой. Впервые я узнал, что на свете можно заниматься чем-то иным, кроме как жалеть себя, глядя на кривые деревья под окном. О, я испытал, что такое «любить» – отражаться в другом человеке; причем, этот другой (вернее, эта другая) становится для тебя дороже и важнее, чем ты сам. Я прочувствовал, что значит заботиться о ком-то. Именно ради моей милой, я – замшелый трухлявый пень – сдвинулся с места, попытался вернуть себе дееспособность. Я надеялся: восстановлю право распоряжаться унаследованной от родителей жилплощадью по своему усмотрению – и пропишу Ширин. Пусть у меня на первый раз ничего не получилось, но я не принял обратно положение пня.

Да. К хорошему привыкаешь. Жить без милой – для меня немыслимо.

Если бы моя девочка умерла бы от болезни или под колесами автомобиля, я бы еще остался жить. Потому что понимал бы: Ширин хотела бы, что я жил. Я хранил бы память о любимой. Каждую неделю приносил бы на могилу милой цветы. Но дела обстоят иначе: моя красавица замышляет самоубийство. В самом деле: если с пропиской и работой ничего не выгорает – что тогда остается?.. Само общество, не принимающее нетрудоустроенную мигрантку с просроченной визой, толкает Ширин за роковую черту. И я буду величайшим трусом, животным, волочащим по полу собственные кишки полураздавленным тараканом – если не переступлю эту черту вместе с возлюбленной.

Продолжая после суицида моей милой серым дымом коптить небо, я не мог бы и чашку чая выпить спокойно. И днем, и ночью – как орел печень Прометея – меня клевало бы осознание того, что я предал свою Ширин. Моя девочка убила себя, а я по-прежнему дышу. Получается: я попользовался ею, насытился ее ласками, а потом вернулся в исходную точку, как бы к тем дням, когда я не знал мою милую, будто и не было ничего. Нет!.. Нет!.. Нет!.. Воспоминания о каждом нашем поцелуе, о каждом стоне, сорвавшемся с нежных губ Ширин во время интимной близости, будут жечь мне душу каленым железом. Рядом с любимой я был, пусть и неудачливым, но борцом – старавшимся как-то защитить свою даму сердца от зол сего мира. После этого скатиться обратно в состояние унылой навозной кучи, жалкого инвалида, глотающего свои «колеса» и уставившего глаза в окно, на три горбатых дерева, было бы непередаваемо ужасно.

Захваченный мутным пенящимся потоком образов и мыслей, я то улыбался, то вздыхал, то прислонял пальцы к вискам. Так что милая, не без волнения, спросила:

– С тобой все нормально?..

– Д-да, – без особой бодрости отозвался я.

Мы по-прежнему сидели с ноутбуком на кровати. Кажется, мы перелопатили весь интернет. И в итоге откопали сайты пяти кадровых агентств, хотя бы с первого взгляда не казавшихся лохотроном. Что ж. Теперь эти агентства надо прозвонить. Моя девочка посмотрела на меня испуганной ланью. Губы моей милой чуть дрожали. Я положил руку ей на грудь: сердце Ширин бешено колотилось.

– Все будет хорошо, – тихо сказал я, обняв любимую за плечи и поцеловав между глаз. – Все получится. Смелее.