Читаем Моя плоть сладка полностью

В темной комнате было мрачно и холодно, но, несмотря на это, чувствовалось, что в доме живут хорошие люди. Голубые стены, картины, мягкие кресла… Здесь люди собирались, беседовали, пили кофе и не думали о смерти. Над камином висел большой портрет Одетты лет десяти-двенадцати.

Бенколин не стал садиться.

– Я хотел бы повидать мадам Дюшен, – тихо сказал он. – Она здорова?

– Плохо себя чувствует. Вы должны понимать это, – ответил Робико. Он пытался выглядеть по-дипломатически бесстрастным. – Потрясающий удар! Ужас! Мсье, вам известно, кто это сделал? Я знал ее всю свою жизнь. Подобная мысль… – Он заломил руки.

– Понимаю вас, мсье, – перебил его Бенколин. – Кто с мадам Дюшен?

– Только Джина Прево. Шамон утром позвонил ей и сказал, что мадам Дюшен хочет ее видеть. Это, конечно, не совсем так. Мадам Дюшен не изъявляла такого желания. Я думаю, что я сам в состоянии сделать все необходимое. Она тоже плохо себя чувствует.

– Джина Прево? – повторил Бенколин, как будто впервые услышал это имя.

– О, я забыл… Это тоже старый друг. Она была большой подругой Одетты и… – Он помолчал, его глаза расширились. – Я кое-что вспомнил. Я должен позвонить Клодин Мартель. Ей тоже надо быть здесь. Какая оплошность!

Бенколин колебался.

– Вы не разговаривали с капитаном Шамоном, когда он был здесь? Вы даже не слышали…

– Слышал? Что? Нет, мсье. Что-то случилось?

– Да. Но неважно. Вы позволите нам поговорить с мадам Дюшен?

– Пожалуй, да, – сказал молодой человек. – Вас она захочет выслушать. Но других нет. Пойдемте.

Он провел нас через холл к лестнице. Через окно я мог видеть опадающие клены. Робико замедлил шаг. Из комнаты наверху сначала донеслись невнятные голоса, потом несколько ударов по клавишам пианино, а затем один из голосов поднялся до хриплого истерического крика.

– Они с ума сошли! – воскликнул Робико. – Они обе сумасшедшие, а Джина еще хуже мадам. Видите ли, господа, мадам Дюшен все время ходит. Она ни разу не присела. Она смотрит на вещи Одетты и играет то, что играла ее дочь. Может быть, вам удастся успокоить ее.

Он постучал в дверь, и в комнате все немедленно стихло. Потом чей-то голос с трудом произнес: «Войдите».

Эта комната с тремя окнами, выходящими в сад, явно принадлежала девушке. Уличный свет придавал обстановке серый цвет. Возле пианино сидела маленькая женщина в белом. Ее черные волосы были тронуты сединой, на бледном лице ярко горели глаза. В них отражалась скорбь.

– Поль, – спокойно произнесла она, – ты не говорил мне, что мы ждем посетителей. Входите, пожалуйста, господа.

Она не извинялась. Она не обращала внимания, что у нее растрепаны волосы и что она плохо одета. Она встала, приветствуя нас. Но мое внимание привлекла не мадам Дюшен. Возле нее стояла Джина Прево. Я бы узнал ее всюду, хотя она оказалась выше, чем я ожидал. У нее были глубоко запавшие, красные от слез глаза и никакой косметики на лице. Полные розовые губы, длинные золотистые волосы, твердый подбородок. Сейчас рот был приоткрыт. Она боялась и казалась близкой к обмороку.

– Мое имя Бенколин, – сказал детектив. – А это мой коллега, мсье Марль. Я пришел сюда, чтобы заверить вас, мадам, что мы найдем убийцу.

Его голос, глубокий и спокойный, разрядил обстановку в комнате. Я слышал, как шевельнулась Джина Прево. Она двинулась к окну, гибкая, стройная. Потом нерешительно остановилась.

– Я слышала о вас, – кивнула мадам Дюшен. – И о вас, мсье, – Она посмотрела на меня. – Это наш друг, Мадемуазель Прево. Она будет сегодня со мной.

Джина Прево попробовала улыбнуться. Мадам Дюшен продолжала:

– Садитесь, пожалуйста. Я буду рада ответить на все вопросы, которые вы захотите задать. Поль, зажги свет.

– Нет. Пожалуйста, не надо света. Я чувствую… – закричала Джина Прево.

Голос ее звучал так хрипло и в то же время ласково как песня, что заставил мое сердце забиться сильнее. Мадам Дюшен, которая мгновение назад казалась хрупкой и напряженной, устало посмотрела на нее.

– О, конечно, нет, Джина.

– Нет, пожалуйста, не смотрите на меня так.

Мадам снова улыбнулась. Она присела в кресло.

– Джина утомилась со мной, господа. А я безумная старуха, – Она поморщилась. – Это приходит ко мне как взрыв, как физическая боль. Сейчас я спокойна, но потом будет… Это так плохо.

Мадемуазель Прево нервно присела на диван, а мы с Бенколином устроились в креслах. Робико остался стоять.

– Мы все познали горечь смерти, мадам, – сказал детектив, как бы размышляя. – И мы всегда чувствуем ответственность. Я не буду больше говорить об этом.

Бой маленьких часов нарушил, тишину. Лоб мадам разгладился.

– Вы не понимаете, – спокойно говорила она. – Я была дурой. Я неправильно воспитывала Одетту. Я думала, что мне на всю жизнь удастся сохранить ее ребенком. – Она посмотрела на свои руки. – Я сама… Я видела все. Все были согласны со мной. Но Одетта… вы не поймете… вы не поймете!

Она казалась очень маленькой. Лицо ее еще больше побледнело.