– Я-асно, – произносит он, Соня и мама напрягаются, осознав, что пропустили что-то важное.

– Что такое? – тихо спрашивает мама.

– Ничего, ничего, ужинаем. – Он улыбается, обнажив зубы.

Мама ставит перед отцом тарелку с рыбой и овощами, отец берет нож, вилку, а мы следим за ним, как будто жизнь каждого зависит от того, хороша форель или нет.

Мы не едим. Но каждый вооружился приборами. Я первый отрезаю кусочек рыбы, просто потому что устал ждать, Соня провожает мой жест взглядом, мама нервно сглатывает.

Отец не в настроении, и на этот счет есть протокол, но я что-то устал, в голове шумит, и хочется вырваться из этой душной атмосферы, да как можно скорее.

– Что? – зачем-то спрашиваю у них, зная, что играю с огнем. – Рыба, кстати, супер. Да? – спрашиваю отца.

– А тарелки ты матери подарил поганые, – отвечает он, щурясь, и проводит по шершавому дну ножом.

«Может, сказать ему, что не дарил? Эльза, как думаешь?» – «М-м, слишком резкая сепарация… Признайся, тебе же это нравится. Адреналин, да? Может, еще чуть потянем, дождемся апогея?»

Смотрю на мать и вижу, как она побледнела, боится, что расскажу про деньги и помятую машину. Потому что тогда отец скажет, что мы его боимся, а он всего себя нам отдает, слова плохого не скажет.

Смотрю на Соню, она уставилась в пространство. Интереса ради даже на Тетриса смотрю, но он так и не встал с лежанки за все время, вот это я понимаю – воспитание.

– Что-то хочешь сказать? – он повышает голос.

– Да вообще нет…

«Бояться нельзя. Не мямли, соберись. Тебе же уже не пятнадцать».

Смотрю отцу в глаза, но заранее знаю, что он победил. А до конца вечера еще часа два точно, потому что на барной стойке торт, а значит, будет десерт.

– Папа, – храбро перебивает наш молчаливый диалог Соня. Она прерывисто выдыхает, смотрит в тарелку. – Как тебе быть собачником? Как дела у Тетриса?

Отец не сразу отрывает от меня взгляд, ему это будто тяжело, потому что он не договорил на языке гневных взглядов и еще не объяснил мне, как я не прав. Но, к счастью, быть собачником ему сейчас нравится куда больше, чем быть отцом.

<p>Глава 15</p><p>Что с того, что в ней есть сердце?</p>

– Обожаю ужины у родителей. Я был хорошим песиком. Поздравь меня, Эльза.

– И мне, кажется, плевать, что говорит Соня. Я в это не верю. Когда планируют свидания с другими, так не целуются.

Конец записи

Сердце успокаивается только в тот момент, когда я вижу луч света, падающий из-под двери танцевального класса. Там играет гитара, и это не запись. Это Гелла сидит в середине класса на старом мате, скрестив по-турецки ноги, и перебирает струны. Она поет по-английски, что-то тихое, мурлыкающее, я едва могу разобрать слова.

Сгорбленная над гитарой спина кажется хрупкой, будто ни за что не выдержит и крошечной доли тяжести мира, а Гелле, к счастью, и не нужно ее нести, она для этого слишком чиста. Кудри собраны в небрежное нечто на макушке, обнажена шея с родинкой у выпирающего позвонка, и вся комната заполнена запахом Геллы, неповторимым и волнующим.

Я скучал. Это глупо, но правдиво. С ней я чувствую, что нахожу недостающие детали мира.

Гелла поворачивает ко мне голову, не прекращая петь, улыбается, из-за чего голос становится еще более приглушенным, потом снова разворачивается спиной. На ней снова нет очков. Стесняется она их, что ли?

– Привет.

Сажусь рядом с ней на мат, касаюсь ее обнаженного плеча – как же я благодарен вселенной за изобретение этих коротких маек на тонких бретельках, – и тут же Гелла откидывается на мою грудь, не переставая перебирать струны. Ее пальцы очень легко порхают по грифу, иногда она стучит ладонью по корпусу, как бы отбивая ритм между аккордами. И я задыхаюсь: горло сковало, неоткуда взяться кислороду, он весь покидает тело, потому что я не могу дышать.

Тело Геллы вибрирует, будто она резонирует даже позвоночником, и я это отчетливо чувствую. Она допевает, откладывает гитару, но от меня не отстраняется. Только поворачивает голову и утыкается носом мне в ключицу. Теперь от ее дыхания по коже мурашки, сердце на каждый вдох Геллы проваливается в огненную пропасть, и на каждый выдох от него в живот устремляются бабочки. Сталкиваются крыльями, погибают от того, что их просто слишком много для моей слишком маленькой души.

– Привет. – Каждая ее гласная как мини-выдох, отчего мне в груди становится физически больно, и я тянусь, чтобы прижать к сердцу руку, но натыкаюсь на обнаженное плечо Геллы.

– Пожалуйста, скажи, что ты со мной.

«Какой же ты жалкий, жалкий, Колчин», – мурлычет мне Эльза на ухо, сидя совсем рядом и касаясь моей кожи ледяным дыханием.

– Что? – Гелла смеется. – А с кем же еще?

– Прости. Я не должен ревновать.

– А ты хочешь?

– Безумно хочу. Пусть просто Алеша к тебе не приближается, и будет супер. Он тебя не стоит.