Читаем Мой муж Джон полностью

Гораздо больше я общалась с Тони и, после того как в 1950 году его призвали в армию, ужасно по нему скучала. После службы он устроился работать в полицию, уступив просьбам своей подруги, так как там сразу же давали жилье. Тони ненавидел эту работу и с чувством невероятного облегчения уволился, когда девушка в конце концов бросила его.

К моим десяти годам в нашем доме остались только мы втроем — мама, папа и я. Во многом мои родители были очень разные, однако они любили друг друга, и я никогда не слышала, чтобы они ругались. Мой папа, тоже Чарльз, был крупным, крепким мужчиной, общительным, добрым и веселым. Один — единственный раз он вышел из себя: когда я принесла из школы бранное слово. Я обожала папу и, уже после того как перешла в художественную школу, ездила вместе с ним на поезде в Ливерпуль и обратно почти каждое утро и каждый вечер. Обычно он привозил для своих клиентов целый пакет сладостей и по дороге выуживал оттуда конфетку — другую для меня.

Моя мама Лилиан была очень необычной женщиной для своего времени: ее совершенно не интересовали домашние дела. Уборку она делала не чаще раза в месяц, а все остальное время наш дом терпеливо накапливал пыль. Зато мама обладала обостренным чувством прекрасного: на окне у нее всегда стояла ваза с цветами, и она могла часами, с огромным наслаждением составлять из них какой — то особенный букет. Она вязала чудеснейшие шотландские свитеры. Однако самой большой ее страстью были аукционные распродажи, куда она отправлялась каждый понедельник. Бывало, приходим мы домой в понедельник вечером, а наша гостиная выглядит уже совсем по — другому. Там могла появиться новая софа, ковер, шторы, стол или все вместе, в то время как старые вещи уже оказывались выставленными на той самой распродаже. Мы, конечно же, не возражали: всегда было интересно посмотреть на то, что она придумала. А главное, мама в эти моменты выглядела такой счастливой!..

Когда папа заболел — ему тогда было пятьдесят шесть, — все в корне изменилось. Как и многие в те годы, он курил сигареты без фильтра, не понимая, как это вредит его здоровью. После того как у него обнаружили рак легкого, он стал таять буквально на глазах: стремительно похудел, ослаб, дыхание его стало шумным и тяжелым. Вскоре он уже не мог вставать со своего кресла в спальне, и каждый день после школы я приходила посидеть с ним. После его кончины в доме остались только я и мама. Мы вспоминали его, оплакивали и думали — гадали, как нам жить дальше.

Художественный колледж дал мне новый взгляд на жизнь, новые заботы и волнения, в конце концов, дело, способное вытащить меня из нашего дома скорби во внешний мир. Наблюдая за старшими студентами, более уверенными в себе, я старалась походить на них, завидовала их небрежному богемному «прикиду», их длинным волосам. Мои мышиного цвета волосы тогда были коротко стрижены и завиты жестким «перманентом», которым я обязана знакомой парикмахерше, подруге моей мамы. Ее клиенткам было в среднем за пятьдесят, поэтому она и из меня сделала скучную, безвкусную тетку средних лет. Каждый месяц она экспериментировала, пробуя на моей голове разные новые прически, и все они выглядели просто ужасно. Что еще хуже, я носила очки. Первые дни в колледже я радовалась, что школьная форма осталась в прошлом, и гордилась своими элегантными нарядами. Но очень скоро начала себя чувствовать старомодной занудой с этими унылыми стрижками, в этих консервативных костюмах. Мне хотелось быть более яркой, дерзкой, однако пока что у меня не хватало на это смелости.

Вдобавок ко мне прилип ярлык «заречной» девушки. Дело в том, что тех, кто жил на другом берегу реки Мерси, ливерпульцы считали невероятно строгими и важными. Я даже говорила по — другому, и для них это означало, что я «из богатеньких», хотя на самом деле многие студенты были из гораздо более состоятельных семей. И моя природная застенчивость не помогала. Ее принимали за высокомерие, в то время как я изо всех сил старалась быть общительной: довольно часто я отчаянно пыталась найти подходящее слово или фразу, чтобы остроумно и естественно вклиниться в чьюнибудь беседу. Вместо этого моя реплика повисала в воздухе так никем и не услышанной, и мне оставалось лишь, закрыв рот, с завистью наблюдать, как остальные продолжают свой непринужденный шутливый разговор… И все же, несмотря на подобного рода трудности, я любила наш колледж прежде всего за чувство независимости и свободы, которое впервые испытала именно здесь.