Читаем Мой Милош полностью

Специфические черты русской жизни XIX века могут стать помехой, когда выделяешь как продолжающие быть актуальными проблемы, мучившие тогдашнюю интеллигенцию. И однако Сартр со своими поисками свободы идет следом за героем «Записок из подполья» – персонажем, открывающим серию больших философских монологов у Достоевского. В свою очередь гегельянство, внедренное во Франции в 1930-х годах трудами Александра Коже-ва (Kojève), на самом деле Кожевникова, и так решающе повлиявшее на Сартра, лежит уже в основе рассуждений Раскольникова о великих людях, которым история отпускает грехи, если они служили ей. Разумеется, Раскольников, заторможенный революционер, уделяющий особое внимание в топографии Петербурга площади, где совершился неудачный бунт декабристов, поступил бы лучше, если бы вместо бессмысленного убийства ростовщицы отдался делу революции, но в 60-е годы, когда происходит действие романа, для этого слишком рано – пришлось дожидаться 70-х годов с фигурой Нечаева, Петра Верховенского «Бесов». Зато Иван Карамазов производит полную и принципиальную расправу с безнравственностью Бога – во имя прометеевского долга человека, и это тоже стержень сартровского мышления и попыток действия.

«Что делать?» – заглавие романа Чернышевского знаменательно для русской интеллигенции XIX века и с равным успехом могло бы стать максимой для неутомимой деятельности Сартра. Он был постоянно в поисках une cause, которой мог бы отдать свои силы. Все эти causes объединяла надежда свергнуть существующий порядок и заменить его другим – хотя на предмет того, каким именно, точка зрения Сартра постоянно менялась. Нечто комически-патетическое было в том, как он находил своей надежде место во всё новых и новых странах: СССР, Югославия, Куба, Китай – и поочередно разочаровывался, придя, в конце концов, к раздаче листовок на улице вместе с молодыми леваками. В этой жажде всё новых ответов на вопрос «что делать?» Сартр отнюдь не был одинок – наоборот, он может выступать примером такого же беспокойства у тысяч интеллигентов и полуинтеллигентов.

В этой охоте на causes, диктуемые злободневностью, трудно не усмотреть феномена внутренней пустоты, которая должна быть заполнена чувством бескорыстного стремления к той или иной благородной цели. Так и герои Достоевского вырваны из той ткани повседневной жизни, которая обеспечивает их менее отвлеченному окружению спокойствие малых устремлений и малых достижений. Религия и календарные обряды их решительно не трогают, традиционная мораль отброшена, обогащение как цель в их глазах отвратительно и неэффективно, деньги можно добыть с помощью преступления, случайного совпадения обстоятельств, наследства, игры в рулетку, ростовщичества – ни в коем случае не трудом, Россия – та, заурядная – подчиняется известному ритму обычаев, они же заключены в замкнутый круг своего мышления и предаются фантазиям о своей исключительной роли потенциальных спасителей человечества. Они заражены болезнью неудовлетворенности жизнью, Достоевский пробует назвать это taedium vitae в особенности у характеров сильных, призванных быть деятельными, но неспособных к этому из-за излишка эгоцентризма, как Свидригайлов или Ставрогин.

Вероятно, у этой болезни, принимающей в нашем веке, по мере успехов образования, массовый характер, еще нет исчерпывающе точного диагноза. Причины ее, похоже, следует искать в ослабленном восприятии бытия или же в концепции бытия как абсурда. Кошмары, посещающие Свидригайлова и Ставрогина, свелись бы к «La Nausée», как называется роман Сартра, предшествовавший его многочисленным революционным актам. L’être-en-soi, то есть весь мир, существующий вне человека, не пробуждает в Сартре ни пиетизма, ни восторга, как когда-то, к примеру, в Гёте, – наоборот, этот мир напирает на него своей бессмысленностью и вынуждает к побегу в сферу человеческих действий. Таким образом, это вопрос метафизический. Многие из сегодняшних христиан были бы удивлены, услышав, что «Вольтер XX века» был не только типичным образцом интеллигентов, враждебных религии, но и предтечей перемен, происходящих внутри Церквей. Если с некоторого времени Церкви усердно ищут благородных социальных causes, которым могли бы послужить, происходит это, быть может, потому, что в ощущении как церковной иерархии, так и верующих метафизическая сторона христианства испаряется, оставляя за собой лишь комплекс указаний о сосуществовании людей с людьми.