Читаем Мой личный врач полностью

Когда я вернулась к себе в комнату, то увидела на столе здоровенный кусок мильфёя. Добрая Анюта обо мне побеспокоилась. Я посмотрела на пирожное, которое на вид казалось необыкновенно вкусным, вздохнула и выбросила его в унитаз, вернув немытую тарелку на стол. Покурила на балконе, глядя на чистое ночное небо, богатое россыпями звезд, потом надела пижаму и легла в постель, где уже на подушке дрых Персик. Спать не хотелось, так как в желудке плескалась лошадиная порция крепкого кофе, предусмотрительно выпитого «на сон грядущий».

В доме было очень тихо, в саду прокричала спросонья какая-то неведомая мне птица и смолкла. Через отворенную балконную дверь в комнату вливался серебристый лунный свет… Я уж начала сомневаться в надежности своих предсказаний, как увидела, что дверь в мою комнату тихонечко открылась, и в нее крадучись проскользнула облаченная в пижаму женская фигура, прошла через комнату и остановилась возле моей кровати. Я не пошевелилась и продолжала дышать глубоко и ровно, изображая безмятежный сон. Когда она уже наклонилась надо мной и я почувствовала на своем лице ее порывистое дыхание, в проеме балконной двери, облитая лунным светом, предстала колеблющаяся тень в развевающейся ночной рубашке и в накинутой на плечи шали…

– Агнешка, – проговорила она печально каким-то странно вибрирующим потусторонним голосом, – не бери еще один грех на душу…

Домоправительница, а это была она, медленно, как сомнамбула, повернулась на голос и рухнула на колени.

– Маша! – вскричала она, протянув руки к полупрозрачной тени. – Прости меня, если бы я знала все, я бы не убила тебя! – И распростерлась перед ней на полу.

Когда мы с Верой Дмитриевной, сбросившей с плеч на кресло розовую кашемировую шаль, уложили бесчувственную Агнессу Николаевну в мою кровать, я включила свет, внимательно осмотрела пол и обнаружила то, что искала: обыкновенный прозрачный пластиковый пакет и шнурок от кроссовки.

– Ну вот, а меня Агнесса Николаевна хотела, судя по всему, удушить.

– Но почему она так рисковала, ведь вы же могли начать сопротивляться?

– Она подсыпала снотворного в мильфёй, который мне принесла Анюта, и была уверена, что я крепко сплю.

– Господи, до сих пор не могу поверить, что Агнеша оказалось на такое способна!

– Недаром же говорят, что в тихом омуте черти водятся…

– Лиза, я вот чего не понимаю: на что она надеялась, ведь, если бы ей удалось вас удушить (не дай бог), приехала бы милиция, началось следствие и ее все равно смогли бы обвинить в этом преступлении.

– А вот и нет! Она справедливо считала, что первым подозреваемым станет шофер Иван, на которого и вы, и Галина Герасимовна подумали, что это он из ревности решил убить свою неверную возлюбленную, дескать, «так не доставайся ты никому». Вы же сами видели, как ваша невестка после моей фразы о том, что ее пытался убить человек, который не хотел, чтобы она была женой Антона Зиновьевича, со слезами и криками выбежала из комнаты, уверенная, что в бассейн ее сбросил Иван. Кстати, держу пари, что этот шнурок Агнесса вытащила именно из его кроссовки… А теперь давайте-ка вернем нашу пациентку в сознательное состояние, – и я поднесла к носу домоправительницы флакончик с нашатырным спиртом.

Когда она открыла глаза и увидела нас с Верой Дмитриевной, она ничего не сказала, только заплакала. Плакала Агнесса молча, без всхлипываний, крупные слезы катились из ее глаз и каплями падали на мою подушку.

Через пару минут она вытерла ладошкой глаза и попыталась сесть на постели, что ей удалось с некоторым трудом.

– Вы сможете дойти до своей комнаты без посторонней помощи? – спросила я.

Домоправительница молча кивнула головой.

– Агнеша, – подошла к ней Вера Дмитриевна, – все, что ты сотворила, это ужасно, это не по-христиански, но ради памяти Маши, которая тебя искренне любила и никогда не хотела тебе зла, я отпускаю тебя и обещаю, что ничего из того, о чем мы узнали сегодня с Лизой, из этого дома не выйдет. Так что у тебя есть шанс уехать отсюда и начать новую жизнь.

– Спасибо, – сказала Агнесса Николаевна и сомнамбулической походкой вышла из комнаты.

Вера Дмитриевна со стоном плюхнулась в кресло, попросила у меня сигарету и закурила.

– И как прикажете жить дальше, когда вот так, в одночасье, ты убеждаешься, что совершенно не разбираешься в людях?..

– Вы расскажете обо всем случившемся Антону Зиновьевичу?

– Конечно, расскажу, хотя считаю, что мужчине, даже такому замечательному, как мой сын, совершенно не следует знать, что его любила женщина так сильно, что ради любви пошла на преступление. А вот то, что ему следует развестись с Галиной, я полагаю, он поймет сам. Хотя брак, в котором оба не любят друг друга, в наше время, можно сказать, считается идеальным… Но лично у меня другое мнение… Я, видите ли, старомодна… Я по-прежнему считаю, что если люди живут в одном доме и спят друг с другом не по любви, а по каким-то расчетам, то это уже не супружество, а именно брак.

Она встала, сняла со спинки кресла розовую шаль, ласково погладила ее рукой:

– Ну что ж, мавр сделал свое дело, мавр может уйти…