Читаем Мои дневники полностью

Мои дневники

Никита Сергеевич Михалков , Полина Михайловна Орловская

Концерт в поле у колхозников. Какая-то народная капелла. Сидят по разные стороны деревенской пыльной дороги. По одну сторону дороги зрители, колхозники, по другую – оркестр. Идет концерт… И с ужасом все видят, как издалека в клубах пыли несется грузовик.

Повороты возможны любые. Кто-то побежал навстречу… Водитель хоть не сразу, но остановился. Или пронесся и засыпал всех пылью…

(«Новмоскфил»)

* * *

Отметочки роста девочки на стенке. Переход от этих отметочек к старушке и обратно.

* * *

Рождение! Вообще рождение может быть любое: новые Весна, Осень, Лето, Зима – это прикосновение к тихому рождению чего-то в тишине и глубине природы…

* * *

Постепенное заполнение кадра и постепенное раскрытие его масштаба. То есть мы не сразу понимаем где и что, но постепенно нас заполняет информация не только хронологически-сюжетная, но и чувственно-пластическая. («Гражданин Кейн».)

Постепенность заполнения и несуетность повествования. Легкость в этом замечательная, но легкость напряженная.

(«Новмоскфил»)

* * *

Из детства: показывание жоп в окошко. Чем больше жоп, тем лучше. Собираются мальчишки, выстраиваются перед каким-нибудь домиком одноэтажным, снимают штаны, поворачиваются жопами и встают «раком». Кто-нибудь из них стучит в окошко. Человек выглядывает и видит шеренгу блистающих жоп. Потом все разбегаются. (Однажды меня тоже взяли с собой – по причине величины жопы и из желания втянуть в бесчинство.)

* * *

Нужен новый «соборный» метод подхода к делу, к возможности погружения.

Я не нищету и «равенство» имею в виду, а именно – погружение в среду. Всем вместе, но при железном контроле «над». То есть то самое Михаило-Чеховское: и «внутри» и «над» – одновременно.

(«Новмоскфил»)

* * *

Мать-одиночка, мальчику 6 лет. Чудесный парень. Ужасная тоска по мужчине в доме.

Появляется гость… Замечательное дуракаваляние… Хохот и счастье…

Уходя, гость сказал мальчику, показывая на висящий на стене колокольчик: «Как соскучишься, позвони, и я приеду…»

Можно трогательно развивать эту историю. Примерно так: мальчик, звонящий в форточку.

Вновь появление этого человека, но уже прошедшего через что-то…

* * *

Бокал вина или пива, который один человек перевез через границу, не расплескав, на другой континент, чтобы выпить с друзьями.

* * *

В японской актерской школе ничего не пропускается: если ты поставил стакан, то на этом действие не заканчивается, что-то еще и дальше, то есть то, как ты отрываешь от стакана руку, – тоже очень важно.

То есть не законченность движения, а продолжение его…

Сосредоточение энергии и ее переливание – в беспрерывности перехода из одного ее выражения в другое.

Это уже иная каллиграфия, иной этаж актерского существования. Это все стоит «за» словом, выше слова. Это особенное самоощущение в пространстве.

* * *

Это вечное, странное перемещение вещей в доме. Никогда и ничего невозможно найти вовремя! Причем впоследствии обнаруживается в самом неожиданном месте!

* * *

«Телеграмма, если она настоящая и послана, потому что нужно послать, всегда ужасно близка к тому, что мы называем искусством. Ее эмоциональное напряжение до изгиба втиснуто в короткую отчетливую форму, и каждое слово читаешь, высасывая его до конца. Уж в ней не ошибешься, так же как и во взгляде, – она именно такая же немая, как взгляд, и поэтому такая же, безошибочно значительная.

Вот стихи. Это телеграммы в литературе: они не рассказывают, а воздействуют…»

(Вс. Пудовкин)