Читаем Мои дневники полностью

В туалете, чтобы было удобно, снял штаны полностью. Был несколько «бухой», некоторое время поспал на стульчаке, а потом, все позабыв, вышел «в люди», так и забыв штаны с трусами в сортире шикарного «Boing’а».

* * *

Воришку вокзального попросила замечательная английская бабушка посторожить ее вещички. Вот было изумления и радости ему… (Чем кончилось, пока не знаю.)

* * *

Унылый, томный пидор, которому в аэропорту Лондона делают маникюр.

* * *

Сумасшедшая, размахивающая руками еврейка, в очках и с волосатыми ногами, в школе «Berlitz». И смиренная, ничего не понимающая польская монахиня перед ней.

Или унылый измученный русский или хохол.

* * *

Тут, в L.A. (в Лос-Анджелесе), нет никакой даже надежды на созерцательность. Их больше интересует, как они отражаются в глазах друг друга, нежели как мир отражается в их глазах.

* * *

Мужчина, который долго говорит о чем-то за столом и все время указывает мизинцем то туда, то сюда.

Ох, как же это потом раздражало его жену, как ей было это отвратительно! В какой-то момент это могло стать поводом для совершенно не объяснимого логически скандала. Постепенное накопление негатива и раздражения, и… этот мизинчик в итоге. «Последняя капля».

Она теперь все время смотрит на его мизинчик.

* * *

Попробовать следить подробно только за руками.

К чему приводит эта «прелюдия рук»?

* * *

Вдвоем сидят в пивнушке. Он знаменит. Она уходит позвонить…

Возвращается, а он уже получил от кого-то по морде. Но ей ничего не объясняет.

(Эта пощечина должна в конце все разъяснить.)

* * *

Русские туристы за границей.

Один здоровенный балбес ковыряется с несколькими, видимо, только что купленными, часами. Они, не останавливаясь, тикают на разные лады.

«Наши за рубежом». Возбужденно-подавленные, все в искусственных, химических тканях и такие узнаваемые – ни с кем не спутать.

* * *

Русский человек не может быть счастлив так, как понимают счастье представители других национальностей. Рядом со счастьем у русского всегда существует стыд за это счастье, неуверенность в его, этого счастья, долговечности, страх, что оно незаслуженно и Господь за это спросит.

Мне кажется, для русского человека настоящее счастье может быть только в Храме. Там он под Покровом, там он спокоен. Ведь не случайно же у русских счастье совсем рядом со слезами.

* * *

Как же так могло случиться, что человек без Веры оказался на столько десятилетий лучшим человеком в России? Как могло случиться, что русский человек надолго перестал осознавать, что кто бы то ни было без Веры – вообще не интересен.

Как же можно жить без Веры? Что толку, что тебе объяснят физическое происхождение молнии, а как жить без Чуда? Как жить русскому?

* * *

Русское делание. Русское созерцание…

Все-таки даже в этой нищете и пустоте всегда существовала атмосфера для жизни русской души. Погружение. Подробности. В этом погружении и заключается постижение. Не многословие, не суета, а проникновение и разработка. Каллиграфичность существования! Чехов! Он весь на деталях своей каллиграфичности, а уж Бунин и подавно.

Толстой существовал в мире, где каллиграфичность была поддержкой на пути к постижению масштаба. Впрочем, она же была и этим путем.

Достоевский, напротив, шел от масштаба к каллиграфичности. Чехов же – наоборот, как и Бунин.

И всюду в итоге возникал осязаемый, видимый мир. То же Набоков! Только для него «деталь» была наслаждением, лакомством, он ею упивался. Чехов же ею повседневно и обытовленно жил, она для него была средством, не целью.

* * *

Господи! Как бы не потерять это ощущение жизни – таинственное и волшебное!

* * *

Танцующий в «капучино» сахар.

* * *

«Ну вот, это наш первый скандал на твоем языке». (Из некой пьесы)

* * *

Нашел записку, признание. Каракули с жуткими ошибками. Долго читал, улыбался, потом взял красный карандаш и аккуратно исправил ошибки…

Что потом?

* * *

Она:

– Я, наверное, самая ревнивая женщина на свете.

Он (твердо):

– Нет. (И вышел в ванную.)

Пауза. Ее изумление и обида. Долгое молчание. До изнеможения самомучения. «Кто же та… самая ревнивая?»

* * *

Постоянное ощущение утраты. Утраты чего-то важного, естественного… и единственного.

* * *

Неизбежность, несбыточность, невозвратность – три субстанции человеческого бытия.

* * *

А. не может терпеть, даже если на нее лают собаки.

* * *

Все-таки «кино» – это не просто пересказ сюжета. Это пластико-ритмическое мышление. Соединение ритма пластики и цвета, температур и режимов.

Тонкость начинается там, где кончается необходимость пересказывания сюжета. Но тут важно и не опуститься до шифрования пустоты. «Классика», как мне она видится, и есть то самое, волнующее всех, наполнение. Эмоция, масштаб мышления и способ выражения!

Но «пилотаж» еще возможен и в том, когда «как» становится тем «что». Великое дело, когда это «как» не погибает в чистой форме.

* * *