Читаем Мой Бердяев полностью

Но почему же Бердяев считает, что именно философия – это творчество, природа коего бытийственна[172]? Дело в том, что «философское познание не противостоит бытию», но осуществляется «в самом бытии», «имманентно бытию»[173]. Бытийственен здесь творец – сам философ; впоследствии познающего субъекта Бердяев вообще объявит единственно реальным («Я и мир объектов»). В 1910-е годы эту главную интуицию своего экзистенциализма он формулирует в терминах софиологии – самого модного тогда направления: «София движет подлинной философией. На вершинах философского сознания София входит в человека»[174]. Бердяев почти уравнивает философию с пророчеством, а с другой стороны, сближает не с наукой, а с искусством, противостоя тем самым тезису Э. Гуссерля о философии как строгой науке, взятому на вооружение русскими неокантианцами. «Философия творит бытийственные идеи, а не образы», – идеи, «противящиеся мировой данности и необходимости и проникающие в запредельную сущность мира»[175]. Трудно представить, что́ это значит: ведь концепт «идея» мы привыкли возводить к Платону и связывать с «идеей» представимость, некую зримость. Платоновские «идеи», действительно, «запредельны», но, в их статичности[176], эти вечные прообразы вещей суть как раз вечные «данности», подлежат созерцанию человека – т. е. принципиально «объектны». Слово «идея» Бердяев радикально изменяет, вводя в контекст своей «философии свободы». По сути, в 1910-е годы его философский дискурс находится еще в самом начале становления. В итоговом «Самопознании» Бердяев главными в своей «окончательной философии» признает «идеи несотворенной свободы и объективации». Здесь же мы находим его важное признание в антиплатонизме и отрицании «реализма понятий»[177].

Бердяевская философия – это философия субъекта, и в ней Бердяев задался целью невероятной, противоречивой. Субъект-философ тщится познать себя же, именно в качестве субъекта, – субъект, грубо говоря, становится объектом, предстает перед познающим как предмет познания. «Я» направлено на «я» же, без попыток его объективации, «отпускания» в «инобытие» (что у Гегеля делает абсолютный дух с целью самопознания). Без какого бы то ни было посредствующего зеркала «я» хочет увидеть само себя. Философски познающий разум у Бердяева пытается вырваться собственными усилиями за свои пределы, – не столько прорваться в область ноуменов (это язык Канта и вновь «реализм понятий»), сколько создать этот самый мир и объявить его действительным бытием. Философский разум то ли выворачивается наизнанку, то ли – в духе барона Мюнхгаузена – тщится поднять кверху сам же самого себя. Так или иначе, этот разум сверхчеловечен, как сверхчеловечны теургия, «белая магия», «юношеская мораль» и другие деятельности будущей «творческой эпохи». Однако философия уже эпохи наличной (правда, лишь его собственный экзистенциализм) объявляется Бердяевым бытийственным творчеством. Творчество именно в сфере философии оказывается «у себя дома», как и абсолютный дух Гегеля. Но понять, что же такое философское творчество – собственно творчество по Бердяеву – труднее всего, – решусь сказать, практически невозможно. Здесь проблема восприятия субъектом субъективного же духа, которую корифеи философии в ХХ веке решали обходным путем – остроумно сводя к концепции диалога, где противопоставлены «я» и «ты», или прибегая к бесконечно усложненному экзотическому языку (Хайдеггер). По сути, проблема самопознания означает конец философии и переход к знанию мистического типа.

Прежде чем выходить в эту область, укажу еще на уникальность экзистенциализма Бердяева в кругу воззрений Серебряного века. Бердяев предпринял героическую попытку философского возврата к бытию в эпоху, когда философия неуклонно превращалась в философию культуры – религии, искусства, науки и т. д., – приобретала качество герменевтики – становилась толкованием уже очеловеченной реальности. Понимая философскую ситуацию и свое в ней место, Бердяев в 1940-е годы писал: «Философское познание не может иметь книжного, школьного источника. Источник философии – ‹…› само бытие, интуиция бытия. Подлинно философ лишь тот, кто имеет интуицию бытия, чья философия имеет жизненный источник», знает «непосредственные пути сообщения с бытием»[178]. Действительно, «жизненным источником» бердяевского экзистенциализма – поверим мыслителю – было озарение, случившееся с ним ранним летним утром в памятные деревенские каникулы; тогда Бердяеву открылось, что «пути сообщения с бытием» пролегают в творческой деятельности. Опыт Бердяева, кажется, равномощен соловьёвским «свиданиям» с Софией: Соловьёв был «подлинно философом», удовлетворявшим бердяевскому критерию.