Читаем Мое советское детство полностью

- Открыть, - говорил я. Я не был уверен, что это правильный ответ, но уши должны слышать, верно? Тогда лучше им быть открытыми. Со стен вокруг зеркала на меня смотрели портреты хорошо, но странно постриженных людей из модных журналов, и Владимир Ильич Ленин. Впрочем, тоже неплохо подстриженный, с аккуратной острой бородкой. Взгляд Ильича был насмешливый и острый. "Интересно, кто-нибудь когда-нибудь вообще делает себе такие стрижки?", подумал я. Я слышал, они называются "модельные".

- Под машинку? - меня вернули на землю.

Да, елки. Я взмок.

- Да, - храбро говорил я. И замирал в кресле, словно испуганный воробей.

Парикмахерша вздыхала и приступала к делу, иногда отрываясь на поболтать с другой парикмахершей. Из другого конца зала на меня оловянно смотрела дама в бигуди.

Однажды, когда я был у деда с бабушкой в Кунгуре, пришло время стрижки. Я зарос как робинзон крузо (только без бороды) и дед решил — пора, брат, пора. Он волевым усилием посадил меня на мотоцикл, и мы помчались в парикмахерскую. Она была недалеко от кафе "Сладкоежка", только за углом.

Вокруг было лето. Окна в парикмахерской были открыты, солнце, шелест листьев, щебетание птиц. И очередь всего из двух человек, так что я попал к мастеру быстро. Дед остался ждать меня в коридоре. Мол, ты уже большой, сам разберешься. Дед, кажется, тоже не любил вопросы.

Я нехотя вошел. Дверь скрипнула и закрылась за мной. Я оказался один на один с тетенькой парикмахершей.

Все, почти как в Вартовске. Только стены бледно-желтые и мебель древнее. И пахнет не жженым волосом, а как у деда Васи в доме — теплый, чуть кисловатый запах старого жилья.

- Чего испугался? - спросила тетенька. Она была добрая и веселая, в отличие от Вартовских. Видимо, еще не устала. - Не бойся, садись.

Я сел в кресло. Ноги болтались над полом.

Сейчас она задаст свой вопрос... Я мучительно приготовился, напрягся. Парикмахерша встала за моей спиной, начала внимательно рассматривать меня в зеркало.

- Покороче, - сказал я, чтобы упредить противника.

Парикмахерша засмеялась.

- Не любишь стричься? - спросила она.

"А кто любит?", хотел я ответить, но промолчал. Из моих друзей никто не любил, точно.

- Покороче, значит, - сказала она. - А может, давай рискнем? Тебе я думаю, очень пойдет. Ты уже большой мальчик.

Она показала на одну из фотографий. Там взрослый парень с вытянутым недовольным лицом (я почему-то думал, что у всех такое выражение, кто снимается для модных журналов) с русым чубом, прилизанный, волосок к волоску, смотрел куда-то над моей головой. Стрижка у него была — сейчас такую называют рок-н-ролльной, под Элвиса. А тогда я даже не знал, кто этой такой.

- Э...

- Стричь?

Я замялся. С одной стороны, было лестно — я уже большой и у меня будет "модельная" стрижка. С другой стороны, моя обычная стрижка, делавшая мою голову идеально круглой, была привычной. Да и вообще, разве советский человек носит такие прически? Это капитализм какой-то!

Парикмахерша увидела мое сомнение.

- Может, дедушку позвать?

Сама того не зная, она подтолкнула меня к краю пропасти.

- Нет. Я сам.

Я помедлил. Выдохнул. И бросился в омут с головой.

- Давайте "модельную", - храбро сказал я.

...Когда я вышел в коридор, дед читал газету. Очки в роговой оправе сдвинуты на нос.

- Деда, - смущенно позвал я. Дед Гоша поднял голову, моргнул, но ничего не сказал. Спокойно отложил газету, снял очки, сложил в футляр. Поднялся на ноги. Мне он всегда казался очень высоким.

Парикмахерша выглянула вслед за мной.

- Как, вам нравится? - спросила она.

Дед посмотрел на парикмахершу молча, но стальным взглядом старого танкиста. Та слегка уменьшилась в размерах и помрачнела. Затем дед так же молча расплатился (модельная стоила дороже простой на рубль с лишним), взял меня за руку и вышел в дверь. Вернее, мы вышли, конечно.

Лето, воздух. После парикмахерской самым лучшим чувством было чувство свободы. Ура! Только шея чесалась и холодило щеки и виски от одеколона. Но это пройдет.

Дед все молчал.

Мы дошли до мотоцикла. Над нашими головами шелестели тополя. Я чувствовал, что дед не очень доволен.

- Ты сам выбрал, как стричься? - спросил он меня.

- Да, - сказал я. Прическа, уложенная гелем, застыла и казалась мне неуклюжим шлемом, который постоянно сползал набок. У меня даже шея заболела.

Дед помедлил и кивнул.

- Хорошо.

Мы надели шлемы, я забрался в коляску. И мы поехали домой, к деду. Дома я посмотрел на себя в зеркало. Чуб, волосок к волоску, виски прилизаны, лоб огромный — лицо казалось длинным и чужим. Казалось, на нем сквозь знакомые черты проступает то самое недовольное выражение, как у парня из журнала. Черт. Я подумал, затем открыл кран и сунул голову под струю холодной воды. Затем тщательно взлохматил волосы пятерней. Вот! Теперь я снова был похож на себя прежнего, настоящего мальчишку. А не на этого, из журнала... Я выскочил из ванной, крикнул бабушке — ба, я гулять! — и умчался на улицу. Теперь я снова был свободен на месяца два, а если повезет, то и на три. В нашей компании дурацкая прическа никого не смущала.