Читаем Модистка королевы полностью

Наш неуклюжий король и правда не отличался умением преподнести себя. Добрый и очень начитанный, он был как неограненный алмаз, который Мадам приняла за булыжник. Румяный, близорукий, с крупными чертами лица, но высокий и сильный, он был красив простой красотой, и его внутренний мир не портил этого впечатления. Это был эрудит, знавший математику, географию, говоривший на нескольких языках, а королеве одна только мысль о книгах причиняла головную боль. В ее ушах звучали исключительно мелодии с балов, трели, импровизации. Отзвуки прекрасных сочинений Моцарта, Куперена и Глюка, ее любимого Глюка.

Король не имел музыкальной одаренности и блеска своего изящного дедушки. Он не был ни ослепительным, ни поверхностным, ни развратным, но образованным, глубоким и верным. В любовных делах он, увы, был неловок и неопытен. Я всегда задавалась вопросом: как такой человек мог быть потомком Людовиков XIV и XV? Я знаю, есть вещи, которые лучше не обсуждать, но если уж в самом Версале напевали:

Будущее династии оказалось под угрозой. Королева знала из книг, что мужчины могут обнимать, целовать, ласкать. А ее муж, казалось, вовсе не имел такой склонности[61].

У нее не было прекрасного принца, зато она обладала самыми обворожительными туалетами, которые к тому же постоянно обновлялись. Она посвящала все свое время заботам о нарядах, тонула в их роскоши, но лишь оттого, что на сердце у нее была печаль, а тело одиноко. Она погружалась во всевозможные удовольствия, какие только мог предложить ей Версаль. Ведь всем нам даны глаза, чтобы отвлекаться на яркое и блестящее и не видеть главного. Наряды и развлечения уводили ее от тяжелых мыслей, от мучений и слез. Прошло много времени, прежде чем я все поняла. Я чувствовала только, что мы становимся все больше похожи. У нас обеих любовные дела оставляли желать лучшего, а шкафы ломились под тяжестью туалетов.

В моменты грусти она окружала себя непробиваемой тишиной, ее взгляд устремлялся в пустоту, губы плотно сжимались. Наша с ней комната была до такой степени наполнена печалью, что печаль казалась осязаемой. Когда я видела ее такой, мое сердце разрывалось на части. Мне так хотелось вернуть ей легкость, радость. Не солгав, могу сказать, что я и мои вычурные туалеты часто поднимали ей настроение.

Но она была не той женщиной, которая подолгу будет пребывать в подавленном настроении. Да и как ей могло это удасться, когда я старалась изо всех сил, придумывая самые очаровательные причуды: оперную шляпу огненного цвета, чепец в египетском стиле, шляпу, как у колдуньи, искательницы привидений — все это самых безумных цветов: «вздох Венеры», «райская птичка», «роза-кармелитка», «смертный грех», «минутное колебание», «явное желание», «поцелуй-меня-моя-крошка», «легкий шоколад»…

Как же мне дорого то время…

Кто не был знаком со старым режимом, никогда его и не узнает. Тот мир, сегодня уже потерянный, являл собой радость бытия, которая слегка омрачалась властвовавшим безрассудством. Оно царило повсюду — в наших жизнях, в наших головах, на наших чепцах, повсюду.

Тридцать шесть дюймов, я не преувеличиваю, — такова была высота головных уборов. Надо было видеть все эти перья, газ и парики! Волосы забирали так высоко, что лицо оказывалось почти в центре фигуры!

Какое это было представление в салонах, на улицах… Женщины едва могли разместиться в каретах, их прически и головные уборы поднимались над экипажами, высовывались из окон; некоторым поэтому полюбилась поза на коленях — так было удобнее всего. Это означало путешествовать с пользой и экономить время, если, конечно, не забыть молитвенник! Все дышало излишеством, но и изяществом, утонченностью. Ничто не представляло такой важности, как мимолетность. Жизнь была легка и элегантна. Люди скучные жаловались на легкомысленность эпохи. Но разве легкомыслие не существует для того, чтобы разгонять печаль и скуку? Я, например, всегда преданно ему служила.

А на смену пуфу пришли плюмажи. На шляпах воздвигались горы, прерии, серебристые ручьи, леса, английские сады и перья, много перьев. Огромные плюмажи нужно было ежедневно обновлять, добавлять цветы, хохолки, ленты, украшения. Королева носила головной убор самый высокий за последние месяцы. Ее туалеты стали предметом нескончаемой критики, но мы ее не слушали, и, честно говоря, нам не было до нее дела.

Думаю, именно с этого момента они стали называть ее «австриячка».