Читаем Модель характерной ошибки полностью

Железный Человек создан. И вдруг оказывается, что Траубе ровно ничего не предвидел. Он пугается взгляда Гарри и не знает, как быть со своим изобретением. Профессор сам конструировал искусственные железные мышцы Гарри, но совершенно не рассчитал их силу и теперь со страхом наблюдает, как Гарри вяжет узлы из железных прутьев.

По странной прихоти автора Траубе удивляется даже тому, что мозг мыслит. "Он задумался, - размышлял профессор, - боже, он стал задумываться. И это лишь начало... А потом?

Что будет потом?" Мозг человеческий в основном тем и занят, что "задумывается", почему же это поражает и пугает ученого.

"Откуда у него такие мысли? - с тревогой думал Траубе. - Мысли сугубо человеческие". Каких же еще мыслей мог ожидать от человеческого мозга профессор, даже если на свете и существуют мысли не человеческие? Траубе, оказывается, даже и не подумал определить для себя сущность Железного Человека и лишь в самом конце повести заволновался: "Но ведь он же человек! Правда, только мозг... А в целом... Можно ли в целом назвать эту систему человеком? Не знаю, не знаю..." Короче говоря, Траубе глупеет с каждой страницей повести и у нас на глазах из гениального ученого превращается в растерянного школяра.

Хуже того: Траубе - по-видимому, вопреки воле автора - становится преступником. Когда он уговаривал Неда Карти решиться на эксперимент, он обещал ему: "Вам не грозят никакие мучения. Лишь пробел в чувствах и в сознании. И все...

Нед Карти умрет, но мозг Неда, мысли Неда, чувства Неда будут жить". На самом деле профессор, уступая неудержимому влечению автора к "ужасным" ситуациям, делает все, чтобы мозг Карти не знал ничего о Карти, чтобы мысли и чувства Карти не проснулись. "Нед Карти был мертв, давно мертв.

Его не было, не было ничего связанного с ним". К чему же были слова Траубе, что Карти надо лишь "пройти сквозь смерть, как сквозь ночь, чтобы снова увидеть день"? Когда потом узнаешь, что Траубе "хотел добиться восстановления мыслительных процессов в определенном направлении" - в направлении слепого послушания, когда открывается, что Железный Человек нужен профессору лишь для того, чтобы утереть нос своим коллегам, - тогда вспоминаешь, что как-никак Траубе убил Неда Карти. Нед Карти дал согласие на это убийство, веря, что профессор потом вновь воскресит его, а Траубе всеми силами мешает его воскрешению. В результате великий ученый Траубе превращается в зловещего и мрачного авантюриста.

Так мстит за себя извращение темы. Драма идей оборачивается примитивным детективом.

Та же судьба постигла и вторую повесть сборника - "Профессор Джон Кэви". И здесь выбрана не совсем оригинальная, но достаточно интересная проблема; и здесь она не выявлена в характерах, не решена сюжетно. Бесчеловечность машинного мира, созданного Джоном Кэви, декларируется, и только.

Главное место в повести занимают не относящиеся ни к чему переживания и приключения героев, создающие рыхлое подобие сюжета. Вновь напрашиваются десятки недоуменных "почему". Почему Кэви приглашает случайного дорожного попутчика в свой архисекретный институт? Почему и зачем он создал этот сложный мир машин? Почему он сам не может (или не хочет) изучать этот мир и посылает туда ничего не понимающих мальчишек? Почему всезнающий Кэви ничего не знает о враждебных действиях Джона Крафта? Почему робот Мэри способна влюбляться во всех подряд врагов своего хозяина и помогать им действовать вопреки его интересам? Сам он ее, что ли, так запрограммировал?

Опять автор стихийно противоречит себе самому: Кэви, например, вызывает гораздо больше интереса и сочувствия, чем "положительные", совершенно бесцветные герои-резонеры, авторские протеже, с их более чем наивными размышлениями о смысле жизни и человечности. И в этой повести хаос неорганизованных событий увлек за собой автора.

Фантастическая идея сама по себе, не поддержанная, не "оркестрованная" всей системой образов и художественных приемов, еще не делает произведения фантастическим. Предположим, что в романе Д. Гранина "Искатели" герой изобретает не аппарат для определения места разрыва кабеля, а гравитационный энергопоглотитель, но дальше события разворачиваются так, как оно и есть в "Искателях": борьба с бюрократами, утверждение прав изобретателя и тому подобное.

Будет ли такой роман фантастическим? Нет, конечно. Предположим, что в повести Л. Обуховой "Доброта" командир самолета заболел не чумой, а загадочной болезнью, принесенной с чужой планеты, однако все остальное остается в повести прежним: героев интернируют, они разговаривают с родными, помогают друг другу быть мужественными и честными перед лицом опасности. Будет ли такая повесть фантастической?