— И погубит пьесу. Ее величество Британская Публика не поймет, — возразил незнакомый голос. — Герою английской пьесы вскружить голову невозможно. Он может почитать, обожать, преклоняться, но никак не сгорать от страсти. Не знаете вы, сударь, канонов своего искусства.

— Да и как она может исправиться? — не сдавался я, — Поди сам поживи лет этак тридцать в атмосфере греха, подыши ее воздухом — посмотрю я на тебя!

— Я, может, и не исправился бы, но она должна, — глумливо ответил мне голос. — Пусть она услышит орган.

— А как же художественная правда? — запротестовал я.

— Удачи тебе не видать, — констатировал незнакомец. — Все твои высокохудожественные пьесы обречены на провал; через несколько лет тебя забудут. Так дай же миру то, чего он ждет от тебя, и получи с него то, что тебе причитается. Если, конечно, хочешь жить по-человечески.

Я усадил Пирамида рядом с собой и принялся за работу. Пьеса была написана фактически заново. Порой из-под пера вылетала совсем уж несусветная чушь, но я лишь ухмылялся и ничего не вымарывал. Герои у меня не разговаривали, а изрекали сентенции. Пирамид довольно мурлыкал. Живых людей в пьесе не осталось, их место заняли марионетки, но они делали все как надо — я ориентировался на даму с лорнеткой из второго ряда бенуара. Что вышло — сам знаешь: старик Хьюсон считает, что пьеса выдержит пятьсот представлений.

— Но самое страшное, — закончил свою речь Дик, — что мне ни капельки не стыдно; более того, я доволен.

— Так кто же, по-твоему, это животное, — рассмеявшись, спросил я, — злой дух, что ли? — Способность рассуждать вернулась ко мне; кот, заскучавший от наших разговоров, прошествовал в соседнюю комнату, сиганул в окно, и его застывшие зеленые глаза больше не гипнотизировали меня.

— А ты поживи с ним месяцев этак шесть, тогда сам поймешь, — ничуть не обидевшись, ответил Дик. — Да я не один такой. Знаешь пастора Вайчерли, знаменитого проповедника?

— Лично представлен не был — в церковных кругах я не вращаюсь, — ответил я, — но слыхать, конечно, слыхал. А что с ним приключилось?

— Он был помощником священника в нищем приходе где-то в Ист-Энде, — продолжал Дик. — Десять лет стучался он в сердца отчаявшихся людей, жил в бедности, и никто его не знал. Словом, это был настоящий праведник — они порой встречаются и в наш меркантильный век. И что же? Он вдруг основал новую секту и сейчас проповедует в Южном Кенсингтоне. У него собственный выезд — пара чистокровных арабских жеребцов, одевается он с иголочки. Он заходил ко мне на днях по поручению княгини… Они собираются дать благотворительный спектакль в пользу нуждающихся священников и хотят поставить мою пьесу.

— И Пирамид, конечно же, выразил свое неудовольствие, — предположил я не без ехидства.

— Отнюдь, — ответил Дик, — Как я понял, эта затея пришлась ему по нраву. Видишь ли, как только Вайчерли ступил на порог, кот тут же подбежал к нему и стал тереться об ноги. Тот нагнулся и почесал ему за ушком. — Надеюсь, ты понял, что это может означать, — добавил он, странно улыбаясь.

— Можешь не продолжать. Я все понял, — ответил я. На какое-то время я потерял Дика из виду, хотя много о нем слышал: он шел в гору и становился ведущим драматургом современности. О Пирамиде я уже было и думать забыл, но однажды я зашел к одному знакомому художнику — он наконец-то выполз из мрачного леса борьбы за существование на солнечную опушку славы. В темном углу мастерской горели два зеленых глаза, и они мне показались знакомыми.

— Разрази меня гром! — воскликнул я, подойдя поближе и присмотревшись. — Ведь это же кот Дика Данкермана!

Он оторвался от мольберта и покосился на меня.

— Да, ну и что? — огрызнулся он. — Идеалами сыт не будешь.

Я и сам это великолепно понимал и поспешил перевести разговор на другую тему.

Пирамида я встречаю в домах многих своих друзей. Живет он у них под разными кличками, но кот-то это один и тот же, и не пытайтесь меня разубедить: эти зеленые глаза ошибиться не дадут. Стоило ему поселиться в чьем-нибудь доме, как хозяину начинало страшно везти, но это был уже не тот человек, которого вы когда-то знали.

Иногда в мою дверь кто-то скребется — уж не он ли?

Герберт Уэллс.

ПЛЕСЕНЬ БАДАМЫ

(Автор: Геннадий Прашкевич)