Читаем 墨瓦 Мова полностью

Что представляет собой смерть в ситуации, когда на могильном камне уже не напишешь «1920—1984»? Ты уходишь прямо в легенду. Туда, где живут волшебные змеи, живые деревья, витязи-герои, которые могли в одиночку перебить целые армии. И это хорошо. Потому что миф – единственное пространство, где смерть может быть комфортной.

Барыга

На въезде во двор мы наткнулись на машину «скорой помощи». Она ревела сиренами, но не могла протиснуться дальше – впереди был затор. — Выходим. Осторожно, – приказал Мастер благовоний и приоткрыл свою дверь. Из джипа высыпали сорок девятые, еще несколько взводов подъехали следом на байках. Я не знал, что делать со стволом. Светиться с оружием в толпе солдат триады не очень-то хотелось. Но кидать пушку было страшновато, потому что это, скорее всего, строго карается по их законам. Я сунул кольт под мышку, а сверху накинул рюкзак. Краем глаза заметил, что водитель остался за рулем и не выключил зажигание, судя по всему, инструкция предписывала ему обеспечить в случае ЧС быструю эвакуацию. Нам навстречу вырулил наш камуфляжный с бригадой на байках – они легко объехали «скорую». — Быстро уходим! – скомандовал камуфляжник, приблизившись к нам. — Что случилось? – спросил Мастер. — Быстро! – тот повысил голос. — Объект у тебя? – уточнил Чу Линь. — Нет, не у меня! – крикнул Красный столб. – Эвакуация! Это приказ! — Рог, да объясни ты, что случилось! – уже каким-то другим, неформальным тоном спросил Мастер. — Случии-и-и-илось! — передразнил его Красный столб. – Просрали мы объект! Просрали! – он скривил рот. – Они говорят: взрыв бытового газа. — Где? – уточнил Чу Линь.

— Да вот там! У него! – он ткнул в меня пальцем. – Говорят, квартира выжжена полностью. Только бетон почерневший. Еще две просто сгорели. Я туда сунулся, на этаж, посмотрел. Там не то, что книжка, там ручки дверные все поплавились! — Так что случилось? – тупо повторил Мастер благовоний. По всему было видно, что даже для его психики это было слишком тяжелым ударом. — Взрыв! Бытового! Газа! – камуфляжник сплюнул. — Какой, нахер, газ! Хомячкам из сети это расскажите! Там по всему подъезду запах артиллерийского пороха с пальмитиново-полистерной отдушкой! Как будто они фугас с напалмом шарахнули! Давай полную эвакуацию и три дня из чайна-тауна носа не высовывать, всем. Потому что сейчас приедет «Альфа» с Госнаркоконтролем и криминалистами, дело переквалифицируют и еще на нас этот взрыв повесят. Будут плести, мать их, про «китайских сепаратистов»! Все прочь отсюда!

Мастер благовоний ватной походкой отошел в сторону, присел на корточки и несколько раз изо всех сил ударил кулаком в асфальт. Донесся хруст сломанных костяшек. Встал с бледным омертвелым лицом и пошел к лимузину. Про меня он, казалось, просто забыл. Меня для триад больше не существовало. Но я успел вернуть пушку водителю его «Мерседеса».

Дальше все помнится эпизодами. Провал, какие-то события, снова провал. Вот я иду мимо машины «скорой» и слышу разговор санитаров. «Жертв вроде нет», — а другой ему: «Только тот, в наколках, с первого этажа, сложный. Что думаешь?» И первый ему: «Не знаю, шансы есть, но сильно надышался, ожог легких, на аппарате». И второй: «Чего он в подъезд полез? Нужно было дома сидеть и окно открыть. И через окно прыгать». И первый: «Интересно ему было!»

Дальше помню, как шел через толпу зевак, каких-то женщин в банных халатах и тапочках, несмотря на октябрь, одна с явным наслаждением сказала: «Видишь, какой пожар! Шесть пожарных машин!». И ей кто-то отвечает: «Не шесть – восемь!», — а она в ответ: «Видишь, какой пожар!».

Снова провал, милицейское оцепление, сержант с усталым лицом, мне: «Нельзя. Туда нельзя. Там опасно. Работают пожарники». Я ему: «Я с этого подъезда». И он тогда: «Ну, проходи». А в глазах – жалость. Дальше – все в копоти, дыма уже нет, только резкий горький запах. Я не ощущаю никаких оттенков пороха, просто дым, едкий дым. Когда сгорает человеческое жилище, дым всегда очень горький. Пропитанный горем. Далее – дядя Саша, в одной майке, стоит посреди газона, подсвеченный уличными фонарями и сиренами, и кричит: «Га-ли-на!». И в другую сторону: «Га-ли-на!». Изо рта его идут клубы пара. Это значит, что сейчас где-то три—пять градусов по Цельсию. Но инея не видно. «Теплая октябрьская ночь», – ловлю я себя на глупых мыслях. Увидев меня, Сан Саныч подходит: «Сережка, слушай, ты Галину не видел? Я в гараже был, когда взорвалось. А она, может, в магазин за кефиром пошла?». Я кручу головой: не видел. Бреду дальше. А сзади – его крик: «Га-ли-на! Га-ля! Где ты?»