Читаем Мне — 65 полностью

С утра мы отправились искать варианты фиктивного брака, именно фиктивного, только фиктивного, ничего больше. После ряда поисков, когда снова и снова я повторял, что мне нужен только фиктивный, я плачу за него оговоренную сумму, это чисто деловая сделка, удалось найти вариант, который позволил обойти существующие запреты. Для этого мы развелись с Ириной, я приехал в Москву и вступил в брак с Нелей Немировской, недавно приехавшей из Челябинска, прекрасной женщиной, которой остался верным другом на долгие последующие годы.

Прожив в Москве год, выдержав пару проверок: в самом ли деле у нас брак настоящий или же обманываем родное государство рабочих и крестьян, мы развелись, я снова вступил в брак с Ириной и перевез ее с двумя детьми в Москву, где к тому времени являлся обладателем комнатки в коммунальной квартире по адресу: улица Горького, дом двенадцать, корпус семь.

Помню, перебравшись в Москву, я вошел в свою комнатку в огромной коммуналке, бросил на пол матрас, а пишущую машинку поставил на подоконник. Больше в комнате ничего, все остальное мое имущество: чайник и кое-какая посуда – на кухне. Там ветхий столик, оставленный предыдущим хозяином, но мне как-то по барабану, что этот стол видел еще коронацию Александра Третьего.

Через неделю, будучи по делам в Москве, зашел один из молодых харьковских поэтов. Аккуратненький, в дешевом костюмчике, при галстуке, улыбающийся, что значит – Карнеги штудировал, хорошо пострижен, чисто выбрит, словом, дама приятная во всех отношениях. И вот он, улыбающийся, переступил порог моей коммуналки, и: надо было видеть его лицо!

– Юра… ты здесь… живешь?

– Да, – ответил я жизнерадостно. – Напротив Моссовет, видел?.. И памятник Юрию Долгорукому рядом. Улица Горького, главная улица Москвы и вообще – страны!

– Да, но…

– Здорово, да? – спросил я ликующе. – До Красной площади – пять минут пешком!.. Вон башни Кремля… Эх, дом загораживает… Но все равно, я живу на улице Горького! Вот там Тверской бульвар, где наш Литинститут…

– Это хорошо, – проговорил он растерянно, – но… у тебя что, больше ничего?

Я огляделся, пишущая машинка на подоконнике, лист заправлен, пачка чистых листов наготове рядом с машинкой, а с другой стороны – листы с отпечатанным текстом.

– А что мне еще?

– Но… у тебя нет мебели!

Я еще раз осмотрелся, удивился:

– Ух ты, в самом деле. Ладно, как-нибудь поправим. Сейчас не могу.

– На нуле?

– Хуже, – ответил я честно. – В глубоком минусе. Да ладно, первый раз, что ли? Выкарабкаюсь.

Но по его лицу видел отчетливо, что никогда-никогда уже не выкарабкаюсь, что не надо было в Москву, не надо задираться с властью, не надо крамольничать. В Харькове я был писателем номер один, можно бы жить-поживать да пользоваться положением. А здесь мне полные кранты: в Москве много хищных щук, затопчут слоны, забодают бизоны, сожрут злобные гиены.

Кто-то из древних мудрецов сказал: если до двадцати ума нет, то и не будет, если до тридцати жены нет, то и не будет, если до сорока лет денег нет, то и не будет. Последнее – самое важное: без ума и жены прожить можно, а без денег и положения любой мужчина уже не мужчина. Но мне сорок, а это значит, что уже конец, осталось только лечь и помереть. Теперь, по возвращении в Харьков, можно объявить всем, что с Никитиным покончено! И пусть в местном отделении Союза Писателей СССР устроят на радостях неофициальный прием с половецкими плясками, организуют карнавал и праздничное шествие и по центральным улицам.

А день объявят праздником для местных писателей.

В продаже пакеты с молоком в полтора процента жирности, в два с половиной, три с половиной и, самое лакомство, – шесть процентов! Мы все, естественно, старались брать шестипроцентное, однако оно в продаже появляется редко. И тут же сметается с прилавков.

Ко мне в Москву приезжали посмотреть, как я устроился, как коллеги по харьковскому отделению Союза Писателей СССР, так и просто мои дорогие друзья. Как-то приехала Светлана, в Харькове она заведовала общим отделом райкома партии и выписывала мне партбилет. Я повел ее показывать Москву, завел по дороге в ближайший магазин на Тверской, тогда еще улице Горького, это оказался «Сыр», там, конечно, очередь, но в продаже нарезанные и завернутые в грубую серую бумагу куски сыра.

Светлана не поняла, почему я отмахнулся от пакета с нарезанными ломтиками сыра и потащил ее к соседнему отделу.

– А там что?

– Тоже сыр, – объяснил я. – Только это костромской, а тот вологодский. Костромской мягче, тебе понравится.

Она посмотрела на меня исподлобья.

– Зажрались, москвичи… Костромской, вологодский… Имена какие-то. У нас знают только одно название: сыр. И когда появляется в продаже, его тут же сметают.

– Здесь тоже не всегда, – признался я. – Но сейчас конец месяца. Да и то, видишь, все уже нарезано и расфасовано. Больше одного пакета не дадут.

– А если я снова стану в конец очереди?

– Можно, – согласился я, – но, во-первых, очередь громаднейшая… во-вторых, в третий раз уже не встанешь. И заморишься, и продавец так посмотрит, а то и откажется отпускать, очередь его поддержит…

Она покачала головой.