Читаем Млечный Путь, 2016 № 02 (17) полностью

— Да, я в этом уверен.

— И как я изменился?

— А как ты сам считаешь?

— Знаете, столько лет прошло, а мне до сих пор каждый раз, когда вы отвечаете вопросом на вопрос, хочется сделать что-нибудь разрушительное. Разгромить тут все к чертовой матери. Сорвать с вас очки и на них попрыгать. Пожар в доме устроить. Или геноцид планеты. Симпатичный такой взрыв, чтобы все снесло.

— Однако ты ни разу этого не сделал.

— И вы усматриваете в этом та-а-акой прогресс, — хмыкает пациент. — Гордитесь собой до усрачки, не таки ли, Дэвид?

Доктор Льюис не отвечает, и вскоре его внимательное молчание заставляет пациента ежиться, дергать плечами и скукоживаться в большом кресле, как кожа на подушечках пальцев в горячей воде.

— Что вы на меня уставились? — кривится он раздраженно.

— Жду, не расскажешь ли, как прошла твоя неделя, — отвечает доктор с тем спокойствием, что не проржавело с годами, даже мебель в кабинете может измениться, а это ощущение скалы в человеческом обличье — нет.

Пациент думает, что в этом есть нечто умиротворяющее и надежное. Наверное, оно помогает ему.

— Нормально моя неделя прошла, — он старается копировать интонацию доктора, — особенно не о чем рассказывать. Мою статью опубликовали в том самом журнале, который я упоминал. Ну, в том издании, где вещают одни мэтры и гранды. Старые пердуны. Сказали, хотят молодой крови. Я — их молодая кровь. Новая лоза.

— В самом деле? Поздравляю.

— Пасиб.

— И о чем же твоя статья?

— О всякой ерунде. Онтологические проблемы современной физики. Материя, ее атрибуты, несотворимость, неуничтожимость, неисчерпаемость по своей структуре. Легкое чтиво для скучающих домохозяек.

— Действительно, — посмеивается доктор, — вместо сериала. Луис-Альберто встретил материю, и она оказалась его сестрой, он ее признал по родимому пятну на плече.

— Ага, вроде того.

— Я так понимаю, это серьезно? Для твоей карьеры?

— Не знаю, как насчет карьеры, но это действительно серьезно. Как объявление ядерной бомбардировки. Я пишу о структуре основных значений бытия, со времен Платона не так много сказано на эту тему. Я хочу обнаружить то, из чего сделано то, из чего сделаны атомы. В философском смысле. Возможно, это позволит уничтожить гиперреальность, в которой существует нынешний мир, отражающий сам себя, как два зеркала, поставленные друг напротив друга. Что они показывают? Лишь реально существующую плоскость и пустоту. Нельзя до бесконечности заполнять пустоту симулякрами. Мы дошли до четвертого этапа развития знака, обратившись в собственный симулякр. Вы осознаете, что на этом этапе может, например, начаться мировая война, основанная лишь на одной лживой пропаганде? Миру пора вернуться в реальность. Может, у меня получится. А может, мир сгорит. Меня, собственно, интересует не судьба человечества, а лишь само исследование. Человечество может хоть сейчас сдохнуть, я и не почешусь.

— Я слышал, некоторые уже называют тебя гением, — замечает Льюис осторожно.

Он пытается одновременно ободрить и не разрушить нечто хрупкое. С этим пациентом он чувствует себя сапером, которому нужно перерезать правильный провод, синий или красный, красный или синий, попробуй не подорваться.

Доктор думает, что за последнее годы у него появилось много седых волос, и что он давно не был в отпуске.

Пациент, разумеется, об этом не думает. Пациенту на его отпуск плевать, как и остальным пациентам. Впрочем, этому плевать еще и в силу особенностей его личности.

Он в этом совершенно не виноват, так за него решает мозг, почти полностью лишив его способности к эмпатии. Химия, которую он всегда презирал, сделала его абсолютным эгоцентриком. Любовь, жалость, сочувствие и понимание ему практически недоступны. Стоит порадоваться, что он не стал массовым убийцей или садистом. Его мозг мог бы это устроить. Агрессия ему свойственна, хотя настоящей душевной злобы в нем нет.

Людей он опасается. Похвалам не верит. Высокомерие — его щит и меч. Одиночество — его броня. Необходимое условие его существования и тяжелейшая пытка.

Доктор наблюдает за ним.

Услышав о своей гениальности, пациент балансирует между признательностью и раздражением, морщится, как от дурного запаха. Он еще не разобрался в своих ощущениях и не решил, что ему делать: испытывать благодарность или бешенство. Часто он испытывает и то, и другое одновременно.

В этом человеке все двоится.

— Мои теории еще могут оказаться полной чушью, — говорит он. — Произнести новое слово в философии и логике непросто.

— Но ты пытаешься?