Читаем Млечный Путь, 2012 № 03 (3) полностью

Также представляющая производную нелинейного литературоведения и переживающая сейчас расцвет ФРАКТАЛЬНАЯ КРИТИКА не была бы возможна без помощи продвинутых апокрифологических инструментов. Анализу в ней подлежит не отдельное (квантованное) произведение, а волновая функция произведения (см. «Вероятностное литературное произведение» Ф. Кёпфа), имеющая свои экстремумы, степень вероятности и т. п. Версия текста, которая увидела свет — которую мы знаем как единственно возможную, ибо единственно настоящая — может ведь получаться на абсолютной периферии функции, из точек на ее графике, отвечающих маловероятным состояниям; в то время когда максимум функций дает произведение в совершенно другой форме. Бывают яблоки продолговатые, округлые, грушевидные — но яблочность яблока мы распознаем именно потому, что видим не один случайный фрукт, а континуум тысячи форм, реже или чаще реализованных.

Более расширенные анализы — апокрифа, разветвляющегося на миллионы версий в многолетних имитациях — проводят уже не на единицах «литературного произведения», а на «фрактале темы». Поэтому первоначальной относительно произведения, воплощенной в той или иной форме, является идея — и иногда эта самая идея может выразиться одним романом, иногда несколькими, иногда рядом коротких рассказов, а иногда сублимироваться в нефабульные формы или даже проявляться сугубо негативно, in absentia, т. е. вызывая отказ от написания других произведений. Таким образом в творчестве гейдельбергского апокрифа Лема проявлялся, например, фрактал Бога (в атеистических аналогах Его, как в «Не буду служить» или в «Уничтожение») и фрактал антитоталитаризма (только после водворения в тюрьму пост-Лемы пишут произведения чисто антикоммунистические, как «Вид с чердака» или многочисленные «Возвращения с Магелланова облака»).

Тем временем нелинейное литературоведение выводит очередные специализации, течения и школы в рамках течений, а именно: ОШИБОЧНУЮ ФИЛОЛОГИЮ (см. «Литература как несчастье» Альфонса К. Биттера), показывающую, что совершеннейшие языковые решения возникают в результате очевидной ошибки в стартовых параметрах, самые великолепные неологизмы — это дети лингвистических катастроф, семантических абсурдов (как из самой идеи переносного телефона получить «сотовик»? из нежеланной электронной рекламы — «спам»?), или ЭВОЛЮЦИОННУЮ ЭСТЕТИКУ, берущую хронологически упорядоченные произведения и их автора в неразрывной связке с критикой и аналогичными элементами обратных связей: только благодаря практичным аппликациям нелинейной апокрифистики можно увидеть, писал бы Станислав Лем так же при абсолютном неведении относительно восприятия своих прежних произведений. Оказывается, что до такой степени обращенные в самого себя, независимые творцы появляются как невероятно редкие исключения — что, как правило, рецензенты и критики являются соавторами более поздних книг писателей, творчество которых они описывают. (Что апокрифологи на основе сравнений параллельных процессов тщательно раскладывают на «авторства неполные» и т. п.) Аналогично законам естественного отбора, детерминирующих биологическую эволюцию, в эволюционной эстетике существуют законы, определяющие степень «приспособляемости» текста к существующей культурной среде (со своеобразными читательскими нишами, критиками-хищниками, волнами крупных вымираний и межавторским родственным альтруизмом), а также — шансы «выживания» автора с чертами, отличающимися от среднечеловеческого. Среди всех возможных мутаций Лема одна — научно-фантастическая — достигает наилучших результатов. Пост-Лемы, придерживающиеся реалистической прозы à la «Больница Преображения», зачастую заканчивают совершенно забытыми в истории литературы.

Эмансипация апокрифа

Работы по пост-Лему в МАТЦГ шли бы дальше своим путем, если бы не скандал с краковско-венским апокрифом, правовая ситуация которого столь радикально изменилась после ратификации европейскими странами капштадской конвенции 2055 года. Господа TKO ударяют в этом месте в высокие тона как ярые эгалитаристы для случая post hominem. Разделы, описывающие политические танцы, проходившие тогда вокруг «биологических» апокрифов, я считаю самыми слабыми во всей книге, но только в силу их очевидной агитационной ориентации (сравнения неархивированных результатов апокрифов с массовыми абортами и грубы, и мало логичны, ведь каждый цифровой процесс удастся открыть и повторить через любое время без вреда для внутренней «тождественности» процесса, непрерывность которого нельзя сохранить в операциях на материи), поскольку тогда самого Станислава Лема и литературу ТКО почти совершенно теряют из виду.