Читаем Млечные муки полностью

С той поры как Никитокот впервые провалился в аквариум в порыве попытки осуществления мечты – утекло немало воды. И чья-то невыносимая рука принялась задвигать стеклянную крышку аквариума повесомее. Знать бы только, кто этот рукоплескатель! Хотя круг подозреваемых был узковат, поймать с поличным того самого, который крышевал рыб, им благоволя, покровительствовал, Никитокоту не удавалось еще всегда. Но преступник был здесь, в доме – растерялся в толпе, растворившись и став ее едкой единицей. Как славно бы уметь включать функцию Никиты-сущего пса, тот вмиг бы напал на бред, проследил всю пищевую цепочку, ведущую мокрыми следами вниз, к дворецкому. Но Никитокот был родом из другого склада ума. Тот вовсе не противоречил тому, что золотые рыбки не так уж и некрасивы, если трактовать красоту как нечто наносное и скоропортящееся. Но все это только разжигало желания и надежды съесть их раз и навсегда, бесследно, чтобы не было так мучительно вольно.

А чем еще жить, когда мышей гонять становится с каждым годом все медленнее и безвкуснее, а птицы счастья завтрашнего дня залетают в окна все реже и выше. Только и остается, что жить-не тужить великой миссией о спасении очередного человечества от культа золотого дельца, понимаемого кошачьим глазом как золотые рыбы воды. Человечества – такого сытого, но все равно ненасытного, желающего все пометить своим. Никитокот своими зелеными глазами видел документы на здешние земли и дома. В бумагах утверждали, что земля принадлежит, обзывалась владениями и имениями. Иное дело, говоря по секрету всему свету, он чуял посредством травы, сколько таких землянок и владельцев уже предано земле. Эти полузабытые, замкнутые на себя подземные города с тысячелетними традициями ухода от налога под землю уже всеми заживо похоронены. Есть только миг – и вжик, как мать-сыра-земля пожирает своих сынков как губка, размахивая стихийной тряпкой, извергая ласку. Ай да матушка – ай да сукин сын. Махеча – воскликнет издалека блудный сын. Мамка – бережно погладит мотыгой крестьянский сын. Неплохой кусок, дорогого стоит – оценит взглядом землепродавчий сын. И всякий сын свой земной срок мотает, наматывая на ус вкус того, что по усам текло, да в рот не попало… Смешинка. Великие тенденции и традиции смехохота\ гласил сомкнутый на подоконнике эволюционный листок.

Никитокот плыл… как умел, сколько смог, выкарабкиваясь из аквариума, боясь воды и самое себя, желая приоткрыть пролившуюся на него лунным светом истину уже вошедшим в комнату господам, велевшим слугам богопереизбранного народа распалять свечи, откупоривать бутылочку французского и подавать немедля карты игральные в крапинку. Но те, которые вошедшие господины, самонадеянно обзывавшие друг дружку избранными, кота в мешке не примечали, веселясь напропалую, прямиком через перевалы памяти, меряя время и пространство чем придется, черпая граммы стаканами. Тогда как дар речи был утрачен Никитокотом еще при выборе судьбинушки, став основным инстинктом, обетом молчания, когда из пасти-мордасти вырывалось только трехзначное мяу, то есть все, что вам будет угодно, откликнулся лакей.

Из стены выползло чучело, закуковав заполночь. За окном плавали облака-белокрылые лошадки, предрекая белые ночи. Господам людям мерещилось привидение, но в азарте карточной игры те не придавали значения призрачности всего сущего, да и есть ли иной смысл жизни, когда на кону столько мертвых душ… Никитокот же предвидел привидение, как и каждую зазеркальную пятницу полнолунья. Привидение дружелюбно присело на подоконник по боку, а само подумало, что незаметных у нас нет, разве что… я. Привидение всегда было вторым я. Забродившей сквозь все сущностью, очень близкой по духу Никитокоту, который не понимал сам себя, забывая в зеркалах, топчась на месте, или смеясь всем коврам в лицо. Но все же помня чудные мгновенья, когда не в шутку занемог, а за окном уже улетучивался белый парус, на котором подходили к дому хозяева жизни, плывя кисельными берегами выходного дня – стоило только природе провести озеленительные работы на Финиковом заливе. Смеркнуло.