Волокин представил себе Людоеда, «пожирателя голосов», которого особенно привлекают некоторые ноты. Мелодическая линия «Мизерере».

Мазуайе высказал вслух то, что Волокин думал про себя:

— Я чувствую, что в тот день оказался на волосок от гибели. Вот почему Гетц плакал. От волнения. А может, и от радости. Я провалил пробу и остался в живых. Самое смешное, что потом мы записали «Мизерере» на диск, и тогда я спел безупречно. Но опасность уже миновала…

Волокин переваривал полученную информацию. El Ogro существует. Вильгельм Гетц, регент хора, был его загонщиком.

Помолчав, механик продолжил:

— Не знаю, есть ли тут какая-то связь, но на следующий год произошла та история с Жаке.

— Что за история?

— С Николя Жаке. Мальчишкой из нашего хора, который пропал в девяностом году.

— Что?

— Его так и не нашли. Помню полицейских, расследование, страх. В то время мои родители только об этом и говорили.

Вот дерьмо. Волокин клял самого себя. Всю ночь он копался в прошлом хористов. Искал бывшего певчего, который мог бы рассказать ему об El Ogro, но забыл о главном: проверить, не пропадал ли еще кто-нибудь из детей.

— Расскажите мне, — потребовал он.

— Да нечего рассказывать. Однажды прошел слух, что Жаке пропал. Больше его никто не видел. Ему было столько же, сколько и мне, — тринадцать. По-моему, легавые сочли, что он просто сбежал.

— Он был хорошим певчим?

— Лучшим. Достаточно сказать, что ему ничего не стоило взять верхнее «до» в «Мизерере». В день, на который была назначена запись, он охрип. Вот почему партию солиста исполнил я. Обычно он был нашим лучшим сопрано. Когда я услышал о его исчезновении, у меня мелькнула смутная мысль, что его унес людоед… Вместе с голосом… А на следующий год у меня начал ломаться голос, и я больше не пел в хоре. Мои тревоги улетучились.

Волокин одним глотком осушил кружку. Кофе был еще горячим, но сам он оледенел. Он думал о Жаке, мальчике, исчезнувшем на пороге отрочества. О Танги Визеле. Об Уго Монетье. Что с ними случилось?

Он поднял глаза. Механик продолжал говорить. Волокин видел его, но словно сквозь красную завесу, и ничего не слышал. Его взгляд упал на руки в фетровых перчатках, и он, чтобы прийти в себя, уцепился за эту деталь.

— Почему вы в перчатках?

Мазуайе взглянул на свои руки:

— Старая привычка… У меня аллергия на пластик. Поэтому, стоит мне оторваться от двигателей и ключей, как я надеваю перчатки. Чтобы не задумываться о составе каждого предмета.

Волокин тут же понял, что Мазуайе лжет. И одна эта песчинка перевешивала все, что он рассказал.

Режис Мазуайе до конца застегнул молнию на своем комбинезоне, как бы подводя итог разговору.

— Должно быть, все это кажется вам не слишком конкретным.

— Напротив, я давно не слышал ничего более конкретного.

39

Завтрак уже стал для них ритуалом.

Волокин принес круассаны. Касдан колдовал над кофе.

И партнеры обменивались собранной за ночь информацией.

Русский позвонил около девяти, снова разбудив Касдана, — и это тоже стало частью утреннего ритуала. Старый армянин заснул в кресле в три часа ночи, погрузившись в воспоминания. Странные гости больше его не тревожили. И он не вернулся к чтению книг по истории. Просто задремал, как старый усталый пес. И не помнил, чтобы ему что-нибудь снилось. Просто черный провал. Это было здорово. Пока он накрывал на стол, а кофемашина делала свое дело, Волокин вкратце изложил ему последние события. Самым главным было свидетельство механика, бывшего хориста Режиса Мазуайе. При упоминании этого имени в мозгу Касдана что-то щелкнуло. Потрясающий голос, услышанный им в тот первый вечер в квартире Гетца. Ребенок, притягивающий болезненные воспоминания, словно психический магнит.

Механик тоже говорил об El Ogro и сообщил, что еще один мальчик из окружения Вильгельма Гетца, тринадцатилетний Николя Жаке, певчий-виртуоз, исчез в девяностом году.

Этот рассказ Волокин превратил в бредовую сказку. Якобы органист отбирал лучших певцов для какого-то чудища, питавшегося голосами. Воло уже проверил: и Танги Визель, и Уго Монетье обладали исключительно чистым тембром.

Теория Волокина оказалась еще более фантастической.

— Все дело в мести. Дети восстают против этой системы. Они истребляют тех, кто похищает их товарищей. Откуда нам знать, не был ли отец Оливье таким «загонщиком»? Сегодня же утром я выясню, не пропадал ли кто-нибудь из прихода Блаженного Августина, и…

— Пока ты останешься со мной.

— Почему?

— Кофе?

— Кофе.

Касдан наполнил две чашки, потом ушел в ванную. Взял свои коробочки с таблетками. Депакот. Сероплекс. 9.30. Его тревожило, что он отклонился от привычного расписания. Он всегда боялся, что при малейшем опоздании молекулы не подействуют. Касдан запил пилюли стаканом воды и подумал о Волокине: у каждого свой наркотик.

Когда он вернулся, русский уже проглотил два круассана.

— Вы мне не ответили. Какой у нас план на сегодня?

— Полковник Арно. Он звонил мне сегодня утром. Я не услышал телефона. Уверен, ему есть что нам рассказать.