Касдан включил зажигание.

— У нас есть дела поважнее. Нужно разрабатывать политический след. Так или иначе, прошлое настигло Гетца.

— Здесь все связано. Дети-убийцы. «Мизерере». Чилийская диктатура. Все три жертвы одновременно преступники. Дайте мне время до утра, чтобы разобраться с этим. А завтра мы первым делом возьмемся за тогдашние франко-чилийские секретные делишки. Обещаю.

Касдан поехал по улице Шапель в сторону надземного метро.

— О'кей, — произнес он устало. — Я сойду и оставлю тебе тачку. Но не подведи меня, понял? Завтра в восемь — за работу. Рождество нам на руку. Уголовка притормозит, но и на месте стоять не будет…

— Что за чувак Маршелье, которому передали расследование? Дельный?

— Терпимый. Карьерист. В Конторе его прозвали Маршалом.

— А как человек?

— Себе на уме. Скользкий тип. Из тех, кто переспит с женой, а она и не проснется.

Волокин снова улыбнулся, опустив веки. Они подъезжали к площади Республики. Шум уличного движения. Огни. Ликование ночного Парижа. Касдану было тошно возвращаться домой. Лучше уж ночь напролет колесить по городу на пару с юным баламутом.

Не глуша двигатель, он притормозил на бульваре Вольтера, перед церковью Святого Амвросия.

— Ты умеешь обращаться с такими машинами? Особенно следи за зажиганием, оно…

— Не берите в голову. И забудьте обо мне. Эта ночь — моя.

36

Касдан сварил себе крепкий кофе и выпил его с пахлавой, которую вдова из Альфорвилля днем оставила для него на коврике перед дверью. Читать записку он не стал. Не было настроения для телячьих нежностей. Радости жизни на пенсии шли своим чередом, но он выбился из колеи. Снова оказался в шкуре легавого. В своей коже бойца.

Он растянулся на кровати у себя в спальне, с кофе и пахлавой на серебряном блюде, которое выиграл на турнире по тавле — армянской разновидности нардов. Можно было бы потушить свет и сразу же отключиться, но вспомнил о Волокине, и эта мысль придала ему сил. Он тоже хотел наверстать потраченное у Хансена время. Завороженные его рассказом, они так и не расспросили его ни о других палачах, живущих во Франции, ни об адвокатах, которые специализируются по делам о преступлениях против человечности.

Он дотянулся до книг по современной истории Чили, лежащих в ногах кровати. Открыл одну, чувствуя, как от кофе проясняются мысли.

Сначала обзор событий. Социалистическое правительство, продержавшееся три года, с семидесятого по семьдесят третий. Затем диктатура, длившаяся семнадцать лет. Говоря о путче, Симон Веласко заметил: «В экономическом отношении страна уже оказалась на краю пропасти». Он был прав. Забастовки рабочих, крестьянский бунт, продовольственный дефицит… Социализм Альенде породил в Чили разруху. На самом деле США исподтишка способствовали этому краху, саботируя все, что пытался предпринимать президент-социалист, накручивая профсоюзы, воздействуя на общественное мнение. Хорошенько намылив веревку, Вашингтон вышиб табуретку из-под ног режима. В семьдесят первом году североамериканцы заморозили кредиты для Чили. Им осталось только финансировать армию, чтобы совершить государственный переворот.

Откуда такая ненависть? По мере чтения Касдан находил ответы. По мнению правительства США, Сальвадор Альенде был виноват вдвойне. Его идеологическая вина заключалась в том, что он был социалистом. А экономическая — в том, что он собирался национализировать предприятия по добыче меди, главного природного ресурса Чили. Большая часть этих предприятий принадлежала американским компаниям. Дядя Сэм не любит, когда у него отбирают наворованное. Вся история Соединенных Штатов — сплошное вооруженное ограбление.

Лето 1973 года. Все рушится. Забастовки следуют одна за другой. Страна задыхается в экономической блокаде. Положение чрезвычайное. Сальвадор Альенде хочет провести референдум, надеясь вновь завоевать доверие народа, но ему не хватает времени. 11 сентября 1973 года фашисты из партии «Patria у Libertad», которых социалисты называли «прислужниками американского империализма» — их символом был черный паук, сильно напоминавший нацистскую свастику, — свергают народное правительство.

Касдан был совсем не прочь освежить свою память. Как и все, он слышал о государственном перевороте, совершенном Пиночетом, о бомбардировке президентского дворца «Ла Монеда», о героической смерти Сальвадора Альенде. Но прежде всего он был легавым и в то время все эти истории считал левацкими. А левые для него означали мятеж, утопию, гадюшник.

Он еще полистал свои книги. Войска бомбили дворец, требуя, чтобы Альенде сдался. Объявили его правительство низложенным. Один против всех, президент приказал вывести свою семью из дворца, заперся у себя в кабинете и снял со стены ружье, подаренное Фиделем Кастро. Образец чистого героизма, о самом существовании которого в наше время никто не знает.