«Космонавт» вернулся к своим коллегам, суетившимся среди фотографических вспышек. Каждый раз сноп света превращал призраки из позитивов в негативы. Они чернели и тут же опять становились светлыми. В этом святилище их мгновенная трансформация казалась чудом. Вспышки святости, мелькавшие в храме сумрака.

— Все, валим отсюда.

Как верный пес, Волокин последовал за хозяином. В душе русский улыбался. Ведь он один владел стоящей информацией о месте преступления.

Они прошли через портал, украшенный медальонами из базальта. На площади перед церковью полицейские еле сдерживали растущую на глазах толпу. Над рядами зевак торчали камеры со знакомыми логотипами: TF1, I-TELE, LCI, FRANCE 2… У некоторых через плечо висели магнитофоны с цветами крупнейших радиостанций: RTL, EUROPE 1, NRJ.

Значит, свора почуяла добычу. Наконец-то. Журналисты пытались прорваться сквозь кордон, вопя о «свободе прессы» и «праве на информацию».

Волокин ощущал себя странно легким, свободным, ничем не стесненным.

Массмедиа вступили в большую игру.

Но никто пока не знал, что настоящими следователями в этом деле были два безымянных изгоя.

30

— Если вы еще не догадались, эта надпись тоже из пятидесятого псалма. Из «Мизерере».

Касдан не ответил. Он только отметил про себя, что накануне даже не потрудился прочитать полный текст псалма. Боже милостивый, он стареет. Он стареет, а они всё топчутся на месте.

— Этот текст в центре всего.

— Да неужели? — раздраженно проворчал армянин.

Он отпил глоток кофе. Какая дрянь. Чтобы подвести итоги, они выбрали забегаловку на улице Ла-Боэси. Лампы дневного света напоминали ему шары в люстрах церкви Блаженного Августина. Здесь царил тот же причудливый дух кабаре, разве что кабак был ярко освещен. На фоне ненастной ночи свет казался еще ярче.

Волокин склонился к нему. Он вертел в ладонях бутылку диетической колы. Касдан уже привыкал к его перепадам настроения. Парень словно загорался изнутри. Наверняка все дело в ломке. Если только он не принимает что-то втихую.

— Можно мне поговорить с вами о псалме?

— Валяй. Ты, похоже, в ударе.

— Считается, что большая часть молитв «Книги псалмов» написана самим Давидом. Давидом, царем-пророком. Царем-поэтом.

— И что с того?

— А то, что Давид — воплощение вины и прощения.

— Как это?

— Немного библейской истории вам не повредит. Однажды Давид увидел купающуюся женщину. То была жена Урии Хеттеянина. Он ее возжелал. И начал подбивать к ней клинья. Беда в том, что у нее был муж. Как видите, за три тысячи лет ничего нового не придумали. Но Давид — царь, у него власть. Он призывает Иоава, своего военачальника, и приказывает ему: «Поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер…» Значит, Давид согрешил вдвойне, совершив прелюбодеяние и убийство. Впрочем, судьба его предначертана.

— Почему?

— Потому что он рыжий. Давид — красный царь. Тот, у кого кровь на руках. На его коже от рождения есть отметины.

— И чем все кончилось?

— Давид молит Господа о прощении и получает отпущение грехов. Он вновь будет «белее снега», как сказано в «Мизерере».

— Спасибо за урок. Но к чему ты клонишь?

— Да все к тому же. Отрывки из «Мизерере» объединяют вину и прощение. Убийцы приносят грешников в жертву, чтобы покарать их. А также чтобы их спасти. Вот почему они наносят им символические увечья.

— У нас по-прежнему нет ни единого доказательства, что жертвы в чем-то провинились.

Волокин хлебнул диетической колы. От ледяного напитка у него сел голос.

— Насчет двух первых жертв я и не спорю. Но с сегодняшним все иначе. Я знаю, в чем вина отца Оливье.

— Что ты несешь?

— В миру его имя — Ален Манури. Я его сразу узнал. Как говорится, широко известен в наших кругах. Я имею в виду, в отделе по защите прав несовершеннолетних.

— В связи с чем?

— Педофилия. Эксгибиционизм, фроттеризм, сексуальное домогательство с применением насилия. В двухтысячном и две тысячи третьем он был под следствием. Манури никак не мог держать член в штанах. Но привлечь его так и не удалось. Под давлением церковных властей родители забрали заявления. Манури даже не лишился сана. Доказательство — он служил в церкви Блаженного Августина. Одно мы знаем наверняка: отец Оливье — настоящий грешник.

Касдан был потрясен. У русского наверняка еще полно сюрпризов.

— Наказание, — продолжал Волокин, — вот ключ к убийствам. Наказание, которое сливается со словами молитвы. Первая надпись гласила: «Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою». И убийца вырезал Насеру язык. Вторая надпись: «Тебе, Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал». Убийца вырывает у священника глаза. Эти увечья — искупительные жертвы. Они олицетворяют слова «Мизерере». Облекают молитву плотью. Чтобы наделить еще большей силой заключенное в словах прощение…

Касдан чувствовал себя совершенно измотанным. Он подозвал официанта. Ему хотелось расплатиться. И убраться отсюда. Чтобы больше не слушать всю эту чушь.

Но этот трепач, Волокин, не умолкал: