Даламбро подталкивал их к двери. Волокин не двигался. Он словно прирос к полу. В его настойчивости было что-то патетическое.

— Тебе не доводилось слышать о кровавых сектах, проповедующих убийство?

— Только не во Франции. У нас сатанисты в такие игры не играют. Да и в других странах тоже. Если только вспомнить Чарльза Менсона в США. Или человеческие жертвоприношения в Мексике. Либо Южную Африку, где до сих пор верят в колдовство. Но это далековато от нас, верно?

Даламбро открыл дверь и недвусмысленным жестом попытался их выпроводить.

Через несколько секунд они были на улице.

Через несколько секунд они были нигде.

55

— По-твоему, оно того стоит?

— Не уверен. Но я хочу убедиться.

Волокин настоял, чтобы самому сесть за руль.

Они ехали по автомагистрали А86 в сторону порта Женвилье. Русский вел машину, вцепившись в руль, словно пытался его смять. Как только они вышли от Даламбро, он сказал:

— Пока Даламбро сидел за компом, я кое-что вспомнил. Милош говорил, что Хартманн считал современную цивилизацию источником заразы и запрещал ученикам касаться некоторых материалов.

— Тебе это что-то напомнило?

— Вчера утром я опрашивал Режиса Мазуайе. Помните, бывший певчий, ставший автомехаником? В шесть утра он уже вкалывал. И вот что странно: с железом он работал голыми руками, а когда приготовил кофе, надел фетровые перчатки. Мне он объяснил, что у него аллергия на пластмассу. Много вы знаете людей с аллергией на пластмассу?

— Никого.

— О том и речь. Но есть и другое объяснение. А что, если он провел какое-то время в Колонии, здесь, во Франции? И у него сохранились старые привычки?

— С чего бы ему оказаться в секте?

— Чтобы петь. В двенадцать лет у Режиса Мазуайе был потрясающий голос. Вы его слышали. А вдруг Людоед тогда заприметил мальчишку?…

— Думаешь, Мазуайе тебе бы не признался?

— Он только подкинул мне след. Мне кажется, он боится. Поэтому он дал мне зацепку, рассказав об El Ogro, и упомянул, что проходил стажировки по пению. Я уверен, что одна из них была в Колонии Хартманна. И только ранняя ломка спасла Мазуайе от опасности.

— Какой?

— Не знаю. Но может, он сам нам расскажет. А потом поедем спать.

Волокин выехал из порта Женвилье. Больше они не разговаривали. Словно заключили пакт о молчании. Касдан втайне был благодарен Волокину за то, что ему пришла в голову эта мысль. Ими овладел синдром акулы: если они остановятся, то сдохнут…

Преодолев лабиринт развязок и ответвлений, они пересекли промышленную зону. В темноте виднелись контуры складов и парковок. Касдан представил себе большие листы бумаги, исчерканные угольным карандашом. Эскизы. Черновики. Наброски. Промышленные пригороды всегда такие: только линии и формы, серые и незавершенные, будто разбросанные по земле.

Волокин притормозил на улице перед просторной площадкой, образованной стоящими подковой высотками. Замелькали темные витрины, затем гаражные боксы.

Русский припарковался на стоянке напротив. Заглушил мотор. Потянул ручной тормоз. На вкус Касдана, чересчур резко.

— Добро пожаловать в поселок Кальдер. Мазуайе устроил гараж в нескольких боксах. Уверен, что в это время мы его там застанем. Он работает с раннего утра. И спит у себя в гараже.

Они вышли в темноту. Изо рта вырывались клубы пара.

Касдан окликнул Воло:

— Тачку не закроешь?

— У вас даже пульта нет.

— А зачем? Так я не рискую по рассеянности оставить ее открытой.

Волокин вздохнул и закрыл машину вручную. Они направились к гаражам. Одна из железных секций ворот была приподнята, из-под нее пробивался слабый свет. Они подошли поближе. Ни шороха. Русский постучал по стенке. Молчание. Он наклонился, чтобы заглянуть под железную секцию.

Секундой позже он отпрянул, подавившись ругательством, и выхватил «глок».

Касдан автоматически шагнул вбок. Он уже держал в руке «Зиг Зауэр».

Оба молча встали по обе стороны от ворот. Одновременно сняли оружие с предохранителя и передернули затвор.

Волокин крикнул:

— Полиция!

Никто не ответил. Пять секунд. Десять секунд.

Кивком Воло предупредил: «Я первый». Держа «глок» перед собой, скользнул под приподнятую секцию. Касдан последовал за ним. Внутри к подъемнику с платформой был подвешен фонарь, распространявший тусклый свет. Но поражал не свет, а запах. Глухой, металлический, зловещий. Запах крови. Целого моря крови.

Запах крови, словно бродящего вина в чане.

Волокин натянул рукав на руку. Пошарив по стене, нашел выключатель.

Вспыхнул свет, и к горлу подступила тошнота.

Мастерская Режиса Мазуайе превратилась в бойню.

Повсюду кровь. На стенах. Подсохшие лужицы на полу. Почерневшие пятна на краю верстака. В яме — темные потеки. На инструментах и шинах — свернувшиеся брызги.

И всюду следы обуви.

На глаз — тридцать шестого размера.

Касдан подумал: «Модус операнди изменился». Дети пытали и увечили механика, прежде чем убить его. Затем в голову пришла другая мысль: что, если они действовали как обычно, сначала проткнув механику барабанные перепонки, но он выжил? Сердце продолжало биться. В теле все еще текла кровь — и все забрызгала.