Читаем Митридатовы войны полностью

Кажется, что мы, анализируя разные источники (Помпея Трога, Страбона, декрет Херсонеса), сталкиваемся в данном случае с одним кругом идей – официальной идеологией Митридата. Собственно, и сам царь говорит об этом: «Ни Александр Великий, покоривший всю Азию, ни кто-либо из его преемников или их потомков не завоевал ни одного из этих народов». (Just. XXXVIII. 7. 1.). В данном случае Митридат имеет в виду не только скифов, но и то, что «ни один из народов, ему подвластных, не знал над собой чужеземной власти, никогда не подчинялся никаким царям, кроме отечественных, взять ли Каппадокию или Пафлагонию, Понт или Вифинию, а также Великую и Малую Армении» (Just. XXXVIII. 7. 2.). Он как бы объединяет их все по одному признаку и показывает, что Понтийское царство включает народы, которые никогда никем не были покорены.

Кажется, что это не просто стилистические приемы, и сам Митридат относился к сравнению его с Александром Великим очень серьезно. «Войдя во Фригию, он завернул в стоянку Александра, считая для себя счастливым предзнаменованием, что там, где остановился Александр, там стал лагерем и Митридат», – рассказывает Аппиан. (Арр. Mithr. 29). У Митридата, «как говорят», хранился плащ («одеяние») Александра Македонского (Арр. Mithr. 117). Все эти примеры не случайны – нумизматический материал лучше всего показывает, что образ Александра был тем архетипом, на основе которого выстраивалась вся идеология Митридата Евпатора. По мнению С.Ю. Сапрыкина, уподобление царя Александру началось в конце II в. до н. э., когда на понтийских монетах изображение Персея—Аполлона (или Митры – Мена) сменилось реалистическим портретом царя как типично эллинистического правителя[43]. По всему Средиземноморью разошлись его статеры и тетрадрахмы с портретом в образе Александра—Геракла. Эту же идею отражает и самый известный бюст понтийского царя, который хранится в Лувре. На нем Митридат изображен как решительный и целеустремленный воин, которого отличает высокая степень одухотворенности, свойственная всем посмертным изображениям Александра и его наследника – царя Понтийского царства»[44].

Впечатление общности образов возникает и при сравнении взаимоотношений Митридата с солдатами. Описывая ранение царя во время победносного сражения при Зеле, Аппиан пишет: «Среди сражающихся возникло смятение и недоразумение… возник страх, нет ли чего ужасного с другой стороны; узнав, наконец, в чем дело, солдаты окружили тело Митридата на равнине и шумели, пока врач Тимофей, остановив кровь, не показал его с возвышенного места. Так было и с македонянами в Индии, испугавшимися за Александра: Александр показался перед ними у храма выздоравливающим» (Арр. Mithr. 89).

Кажется важным подчеркнуть, что Митридат в своей борьбе пытался совместить эллинское и иранское начала. Он подчеркивал, что «среди предков со стороны отца он может назвать Кира и Дария, основателей Персидского государства, а со стороны матери он происходит от Александра Великого и Селевка Никатора, основателей Македонской державы». (Just. XXXVIII. 7. 1).