Читаем Миры Роберта Хайнлайна. Книга 21 полностью

На этот раз Брайан приехал в Чикаго не на заседание правления, а для спекуляций на Чикагской товарной бирже в связи с войной в Европе. А я приехала с ним просто так. Как ни хороша жизнь племенной кобылы, после сорока лет такой деятельности и семнадцати детей мне хотелось посмотреть на что-нибудь еще, кроме мокрых пеленок.

А посмотреть было на что. В сотне ярдов от нас, между Вашингтон-парком и Джексон-парком тянулся зеленый бульвар Мидвей-Плезанс.

Когда я видела его в последний раз, это был торговый ряд, где имелось все — от египетских танцев живота до розовой сахарной ваты. Теперь он превратился в настоящий сад — с бесподобным «Фонтаном Времени» работы Лорадо Тафта в одном конце и чудесным пляжем Пятьдесят седьмой улицы — в другом. Вдоль северной стороны бульвара располагались серые готические здания Чикагского университета. Университет был основан за год до того, как я приехала сюда в детстве, но эти здания тогда еще не построили: насколько я помню, в университетском городке стояло тогда несколько главных выставочных павильонов. Ничего нельзя было узнать, так все изменилось.

Надземная дорога разрослась и теперь работала на электричестве, а не на паре. Внизу больше не ездила ни конка, ни даже вагоны на канатной тяге — их сменил электрический трамвай. Лошади исчезли полностью — везде только машины, бампер к бамперу, сомнительное достижение.

Музей Филда на озере, в трех милях к северу, появился уже после моего отъезда; из-за одной только выставленной на нем работы Мальвины Хофман «Человеческие гонки» стоило посетить Город Ветров. Рядом был планетарий Адлера — первый, в котором мне удалось побывать. Мне нравилось там — можно было представить, что путешествуешь среди звезд, как Теодор, но я и мечтать не могла, что когда-нибудь буду путешествовать так на самом деле.

Эта мечта вместе с моим сердцем была похоронена где-то во Франции.

От Чикаго восемьсот девяносто третьего года захватывало дух у одиннадцатилетней Морин Джонсон; от Чикаго сорокового года у Морин Смит, официально сорока одного года, еще больше захватило дух — столько в нем появилось новых чудес.

Только одна перемена мне не понравилась: в девяносто третьем году, если меня случайно заставала на улице ночь, ни отец, ни я не беспокоились.

В сороковом я спешила вернуться домой засветло, если только меня не сопровождал Брайан.

Как раз перед началом съезда демократов кончилась «странная война» и Франция пала. Шестого июня британцы эвакуировали остатки своей армии из Дюнкерка, после чего была произнесена одна из величайших речей в истории:

«…мы будем драться на всех берегах, мы будем драться на улицах, но не сдадимся».

Отец позвонил сказать Брайану, что записывается в Американский Полевой Корпус.

— На этот раз, Брайан, меня даже в местную оборону не берут говорят, слишком старый. А эти принимают медиков, которым армия отказала.

Мы нужны для полевых госпиталей — годится всякий, кто умеет отпилить ногу, а стало быть, и я. Раз я могу драться с гуннами только так, буду делать хотя бы это — я в долгу у Теодора Бронсона. Понимаешь меня?

— Вполне понимаю.

— Когда вы сможете подменить меня кем-нибудь, чтобы смотрел за детворой?

Я слушала их разговор по отводной трубке и сказала:

— Отец, Брайан сейчас не может приехать, но я могу. Или скажу Бетти Лу, чтобы сменила тебя — так будет еще быстрее. В любом случае можешь выполнять, что задумал. Только — отец, послушай меня. Ты будешь себя беречь? Да?

— Я буду осторожен, дочка.

— Пожалуйста! Я горжусь тобой. И Теодор тоже. Я знаю.

— Постараюсь, чтобы вам с Тедом было чем гордиться, Морин.

Я быстро попрощалась и повесила трубку, пока еще голос меня слушался.

Брайни призадумался.

— Надо поскорей подправить себе возраст. А то скажут, что я тоже слишком старый.

— Брайни! Уж не собираешься ли ты надуть армию? Там на тебя досье столетней давности.

— Я не стану называть в отделе личного состава свой говардовский возраст, хотя, по-моему, выгляжу не старше тех сорока шести, что проставлены в моих водительских правах. Просто сознаюсь в маленькой праведной лжи, которую позволил себе в 1898 году. В самом-то деле мне тогда было четырнадцать, но я присягнул, что двадцать один, чтобы меня взяли в армию.

— Как же, четырнадцать! Ты учился на последнем курсе в Ролле.

— А я был вундеркинд, как все наши дети. Да, милая, в девяносто восьмом я заканчивал колледж. Но в военном ведомстве не осталось никого, кто бы это знал — и сказать им некому. Морин, полковника запаса пятидесяти шести лет охотнее возьмут на службу, чем полковника шестидесяти трех.

Гораздо охотнее.