Читаем Мирович полностью

— А всенепременно освободят. Отблагодарить будет ведь чем. И зачинщик всему — тот же первый гипокрит, каких не бывало, Панин.

— Ну, не всё ври, что знаешь, — проговорил, косясь в сторону, Олсуфьев.

— Да клянусь, лопни глаза, да я всё ему, пёсьей душе, прямо и самолично…

Измайлов не кончил. Он увидел, как взоры всех вдруг обернулись и головы почтительно и дружески склонились навстречу медленно, вперевалку, с портфелью входившему толстому, высокому, слегка бледному Панину. Он поздоровался с гетманом, с прочими, обменялся парой слов с Бецким и, тяжело морщась от усталости, сел в кресло. Его глаза досадливо и вяло смотрели на часы над камином и на кабинетную дверь, близ которой у шёлковой ширмочки стоял дежурный камер-лакей. «Как устрою, на манер Швеции, высший имперский выборный от народа совет, — подумал он, презрительно поглядывая на придворных, — ограничатся случайности и капризы, выслушается голос страны».

— Если взять за известное, — сказал, низко склонясь и заискивающе лебезя перед Паниным, Измайлов, — ваш шведский прожект, можно чести приписать, обессмертит имя создавшего. А ваших врагов — я упователен, и довольная тому есть причина, — не щадите за оскорбительные вашему превосходительству разговоры и умыслы. Все одним гребнем чёсаны. Я уж, как верный патриот, и по вся дни с рабским её величеству благодарением…

Панин молчал.

Часы, зашипев, громко прозвонили двенадцать. В кабинете послышался тоненький, серебристый звук колокольчика. Туда вошёл и, опять выйдя оттуда, обратился к Панину камердинер. Тот, просияв, весело встал.

— Итак, cher ami[199], ты всё за своё? Фолькетинг[200] и совет высших чинов по выбору? — произнёс, подмигнув и дружески тронув Панина за руку, гетман.

— Всё, что в силах… и чем могу служить к славе… всё откровенно будет доложено её величеству! — произнёс Панин, взяв портфель, торжествующим взором окинув присутствовавших и, с гордо поднятой головой, уверенно и спокойно проходя в кабинет государыни.

Екатерина сидела спиной к двери, в небольшом, обитом белым штофом кресле, у выгибного, стоявшего перед окном, письменного стола.

— Ну, Никита Иваныч, — послышался её твёрдый и мужественно-ласковый голос, когда Панин, притворив за собой дверь, с поклоном подошёл к другому боку стола, — садись, голубчик. Как дела? Господа сенат, чай, не очень довольны, что я их перевела к себе в запасной павильон?

Панин, слегка нахмурясь, что-то промычал, неловко, торопливыми приёмами толстых пухлых пальцев усиливаясь отпереть навязанный ему, полный докладов, с хитро устроенным замком портфель Теплова.

— Да ты не трудись, Никита Иваныч, — сказала с улыбкой, следя за его пальцами, императрица, — а вот что лучше… прислушай-ка… бумагами займёмся после…

Панин тяжело, плотной грудью, перевёл дух и, скривясь и потянув шею, точно от плотно завязанного платка, обратил к Екатерине моргающие, затуманенные от натуги и внутренней досады глаза.

— Знаешь ли, каковы дела мне достались в наследство? — вдруг спросила императрица, вынув из-под бронзовой накладки клочок бумаги, мелко исписанный карандашом.

— Не знаю, государыня, — ответил, недовольно склоняясь к столу, Панин, — высокий сенат, по должности и приличию, изготовляет своему монарху доклад обо всех важных государства нуждах и делах…

Екатерина раскрыла крошечную, с финифтью, табакерку, щепотку любимого бобкового табаку и, медленно понюхав, протянула табакерку Панину.

— Обратимся хоть к иноземным делам, — начала Екатерина глядя и будто не глядя на Панина, неуклюже сидевшего против неё с поджатыми длинными ногами по другой бок стола, — сухопутная армия наша в Пруссии, победители-то слыхано ли? — не получали жалованья больше чем за полгода… Хорошо ли это? а? да ещё на виду недругов, в чужих-то краях!.. А в статс-конторе, сударь, именные указы не выполнены о производстве уплат почти на семнадцать миллионов… это каково?

Панин нетерпеливо шевельнул бровями и, с усилием согнувшись, опять отставил к креслу на пол тепловский толстый портфель.

— Ну-с, а вот это как вам сдаётся? — продолжала Екатерина. — Шестьдесят миллионов монеты, считающейся в обращении, — все двенадцати разных чеканов, проб и цены… Легко ли народу справляться с делами в таком финансовом дезабилье? А внутри империи, внутри?.. Заводские и монастырские крестьяне все почти в явном бунте… Ты скажешь, пожалуй, помещичьи-де тихи? Э, постой, — и об этих мы имеем верные печальные вести… И они местами уж явно сближаются с первыми, готовы знамя восстания поднять.

— Императорский совет, монархиня, — возразил Панин, — как первое место, мог бы, на приклад Швеции, или… потому, что пренебрежённый в последнее время сенат…