Часть III

1

Появившись на своей кафедре в Университетском колледже Лимерика, Перс обнаружил адресованные на его имя два письма из Лондона. Он сразу понял, что они не от Анжелики: конверты слишком официальные, и адрес напечатан на машинке. Одно письмо было от Феликса Скиннера — с напоминанием, что издательство «Леки, Уиндраш и Бернштейн» интересуется его магистерской диссертацией о влиянии Т. С. Элиота на Шекспира. Другое пришло из Королевской литературной академии: в нем сообщалось, что Фонд Мод Фитцсиммонз, поощряющий развитие молодой англо-ирландской поэзии, наградил Перса премией в тысячу фунтов. Полгода назад Перс отослал на конкурс пачку рукописных листов, о чем совершенно забыл. Издав радостный вопль, он подбросил письмо в воздух. Затем, поймав его на лету, прочел второй абзац: из него следовало, что приз — вместе с другими наградами Королевской академии — будет вручаться на приеме, который состоится через три недели на борту парохода «Аннабель Ли»[45], пришвартованного у пристани Чаринг-Кросс.

Перс отправился к заведующему кафедрой профессору Лайаму МакКриди поинтересоваться, можно ли ему в следующем семестре взять творческий отпуск.

— Творческий отпуск? Это довольно неожиданно, Перс, — сказал МакКриди, глядя на него поверх шатких книжных стоп.

Профессор МакКриди письменному столу предпочитал необъятных размеров обеденный, на котором грудами лежали ученые тома-словари, конкордансы, собрания староанглийских текстов, а для работы был отведен лишь крошечный участок. Посетитель, расположенный по другую сторону книжного бастиона, во время разговора с профессором не имел позиционных преимуществ, поскольку не видел собеседника. — Мне кажется, вы не так долго у нас работаете, чтобы иметь право на творческий отпуск, — с сомнением сказал МакКриди.

— Ну, тогда пусть это будет отпуск за мой счет. Деньги мне не нужны. Я только что получил вознаграждение в тысячу фунтов за свои стихи, — сказал Перс, обращаясь к академическому изданию «Битвы при Мэлдоне». Однако голова профессора МакКриди вынырнула на другом конце стола, поверх словаря диалектов Скита.

— В самом деле? — воскликнул он. — Что ж, примите мои сердечные поздравления. Тогда дело принимает совершенно иной оборот. Чем конкретно вы бы хотели заниматься во время академического отпуска?

— Структурализмом, — ответил Перс.

Услышав это заявление, профессор снова нырнул в укрытие, на этот раз в глубокий проем между трудами Общества по изучению древнеанглийских текстов, откуда его голос прозвучал глухо и жалобно:

— Что ж, но я не знаю, как мы без вас справимся с курсом современной литературы, мистер МакГарригл.

— Но в летнем семестре у меня нет лекций, — заметил Перс, — поскольку студенты уже готовятся к экзаменам.

— Вот именно! — торжествующе подтвердил МакКриди, наводя на Перса прицел из-за «Беовульфа» в издании Клебера. — Кто же будет проверять экзаменационные работы по современной английской литературе?

— Я приеду и проверю, — сказал Перс. Ему это было совсем не в тягость, поскольку курс посещало всего пятеро студентов.

— Ну что ж, попробую это как-нибудь уладить, — вздохнув, сказал МакКриди.

Перс вернулся в свою квартирку, соседствующую с газовым…анодом, и на трех страницах набросал аннотацию книги; посвященной влиянию Т. С. Элиота на современное прочтение Шекспира и других писателей елизаветинской эпохи. Отпечатав текст на машинке, он отослал его Феликсу Скиннеру, прибавив в сопроводительном письме, что пока не хотел бы представлять в издательство диссертацию, поскольку она требует доработки и приведения к пригодному для публикации виду.

Моррис Цапп уехал из Милана настолько рано, насколько позволили приличия, хотя едва ли слово «приличия» применимо к нравам семейства Моргана — у него на этот счет появились серьезные сомнения. Любовные игрища втроем ничем не кончились. Как только до Морриса дошло, что ему надлежит ублажать не только Фульвию, но и Эрнесто, он извинился и покинул зеркальную спальню. И на всякий случай заперся на ключ в отведенной ему комнате. Проснувшись поутру, он обнаружил, что Эрнесто — судя по всему, любитель быстрой езды — уже выехал машиной в Рим. Фульвия, державшаяся отстраненно-вежливо за кофе с рогаликами, ни словом не обмолвилась о событиях прошлой ночи, так что Моррису стало казаться, что вся история ему приснилась. Однако саднящая на плечах и груди кожа со следами длинных ногтей Фульвии свидетельствовала об обратном.