Читаем МИР ТЕСЕН полностью

— Миссис Симпсон, вам, наверное, лучше вернуться к фуникулеру с мистером Вейнрайтом, — быстро говорит Филипп. — А я пока пообщаюсь с сыном.

У Джой Симпсон такой вид, как будто она неожиданно получила пощечину. Растерянно глядя на Филиппа, она пытается что-то сказать, но потой молча уходит. За нею следом с идиотской улыбкой на лице оправляется Родни Вейнрайт. Нагнав ее у лестницы, он спрашивает:

— Вы хотите сразу спуститься или, может быть, осмотрим музей? — спрашивает он.

— Благодарю вас, я уж как-нибудь сама решу, что делать, — холодно отвечает она Родни Вейнрайту и пропускает его вперед.

Эпизод на смотровой площадке явно выбил Филиппа Лоу из колеи. Вернувшись в автобус, он во всеуслышание жалуется на озноб и всю дорогу домой сидит с закрытыми глазами и страдальческим выражением лица. Джой без всякого сочувствия молча сидит рядом, спрятав глаза за черными очками. Вечером все участники конференции, переодевшись после душа, собираются в холле, чтобы отправиться на шашлыки к Сэму Зингерману, Филиппа среди них нет. Родни слышит, как Джой Симпсон говорит Моррису, что у Филиппа температура.

— Солнечный удар, что же тут удивительного, — говорит он. — В этой крепости жара как в преисподней. Жаль, что его не будет с нами. А вы-то сами хотите пойти?

— Почему бы и нет, — отвечает Джой. Краем глаза Моррис замечает Родни Вейнрайта, который маячит неподалеку.

— А вы идете, Вейнрайт?

Тоскливо улыбнувшись, Родни отвечает:

— Нет, мне надо просмотреть доклад перед завтрашним выступлением.

И просматривать-то нечего — две с половиной страницы, горестно думает Родни по дороге к лифту. Он уже не способен радоваться злосчастью Филиппа перед лицом собственной неминуемой казни. Сегодня или никогда. Пан или пропал. Или я прикончу доклад, или он меня. Войдя в номер, он включает настольную лампу, кладет перед собой три замусоленных машинописных страницы и в девяносто четвертый раз перечитывает текст. Что ж, в принципе неплохо. Во вводной части он убедительно и элегантно выходит на главную проблему: «Вопрос, однако, состоит в том, каким образом литературная критика…» А дальше пустота: чистое пространство листа, белое зияние — или черная дыра, поглотившая способность Родни Вейнрайта конструктивно мыслить.

Беда еще вот в чем: воображение Родни Вейнрайта так ярко рисует ему, как завтра с тремя страничками текста он поднимается на кафедру читать пятидесятиминутный доклад, и так ясно дает почувствовать переживаемый при этом ужас, что, он, будто под гипнозом, теряет последнюю способность шевелить мозгами. Он живо представляет себе, как, дойдя до середины третьей страницы, делает паузу, отпивает из стакана воды и оглядывает публику, которая смотрит на него сначала терпеливо, выжидающе и с любопытством, а потом нетерпеливо, раздраженно и с сожалением…

В отчаянии Родни опустошает миниатюрную бутылочку виски из стоящего в номере холодильника и, оживившись, начинает что-то-лишь бы что — писать на фирменной бумаге отеля «Хилтон». Затем, подряд опрокинув в себя бутылочки джина, водки и коньяка, он вдохновляется, и вот уже его ручка птицей летает по бумажному листу. К Родни возвращается оптимизм. Посмеиваясь и не прекращая писать, он скручивает пробки с пузырьков «Бенедиктина», «Куантро» и «Драмбуйе». Он слышит, как с вечеринки возвращается Джой Симпсон и, войдя в номер, закрывает за собой дверь. Родни на минуту прерывает творчество, чтобы приложиться ухом к стенке. В соседнем номере тишина.

— Что, дружище, сегодня не до траха? — радостно кричит он в стену, неверной походкой возвращается к столу и кладет перед собой чистый лист бумаги.

Пробудившись утром, Родни Вейнрайт обнаруживает, что провел ночь сидя за столом. Он с трудом приподнимает голову, которая гудит как пивной котел, и видит вокруг себя полчища пузырьков из-под спиртного и груды бумаги, покрытой невразумительной тарабарщиной. Одним движением руки он отравляет бутылки и бумагу в мусорную корзину. Затем принимает душ, бреется и тщательно одевается, не забыв нацепить галстук. Потом становится на колени перед кроватью и истово молится. Это единственное, что ему остается делать. Его спасет только чудо: божественное вдохновение, которое позволит ему на ходу измыслить сорокапятиминутное продолжение доклада о будущем литературной критики. Родни Вейнрайт, никогда искренне не веривший в Бога, стоит коленопреклоненный в святом городе Иерусалиме и поочередно возносит молитвы Иегове, Аллаху и Иисусу Христу, умоляя их спасти его от позора.