Читаем Минус шесть полностью

Первые покупатели не верили, что материю продают без мануфактурных карточек, и робко спрашивали о цене, но приказчики ныряли за прилавком, лазили по лестницам, вытаскивали нужные куски и молниеносно развертывали их перед покупателями. Иногда сам Фишбейн отстранял приказчика, разматывал кусок и прикладывал материю к груди покупательницы:

— Этот фай удивительно вас молодит, мадам! Взгляните в зеркало и скажите: я не прав?

Покупательница, перебрав десять кусков, торговалась. Фишбейн строил гримасу:

— Простите, у нас: прикс фикс! Это мы раньше жили за счет советской власти, а теперь живем на собственные денежки!

По старой привычке, Фишбейн посылал за калачами и паюсной икрой. Он уходил в комнатушку, на двери которой болталась потертая карточка:

КОНТОРА

Торговый Домъ Фишбейнъ и Сынъ.

Здесь он смотрел, как бухгалтер выводил миллионные цифры, играл костяшками на счетах и горевал, что его в конец заели нули. Фишбейн мазал икру на ручку калача, запивал сладким чаем и благодушествовал:

— Поневоле будешь биллионером, когда золотой стоит сто тысяч с хвостиком! Что мне нужны биллионы или биллиарды? Товар есть, покупатель есть, голова у меня есть, а дело делать нельзя! Каждый норовит хватать, хватать и хватать! Это коммерсанты? Это — хвататели!

Вечером Фишбейн принимал от кассирши деньги и клал их в саквояж, в котором носил белье в баню. Он запирал дверь магазина, дергал массивный замок, и помесячно нанятый извозчик вез его в Охотный.

В Охотном, в бывшем помещении Шафоростова торговал Степан Гордеевич Лавров. В первый же раз, усадив Фишбейна, как почетного гостя, на стул, он показал свои товары: макароны Динга, сахар завода его высочества великого князя Константина, свечи Невского стеаринового завода, муку Оконнишникова два нуля, кильки Бетте, сардинки Каппа, горчицу Брунса, спички Лапшина и много других антикварных редкостей. Фишбейн не мог усидеть на месте: он щупал, нюхал, пробовал и подпрыгивал.

— Молодец, прямо молодец! Как же это ты сберег такую уйму? Заверни мне всего понемногу!

— Слушаю-с, господин председатель! — шутил Лавров, пихая в кулек пакеты и коробки. — Жрали-жрали товарищи, а всего не сожрали! Матушку Русь сколько ни грабь, — все останется!

Цецилия ждала мужа к обеду, но обед — какой, вообще, это обед? — бывал не раньше шести, и часа в два Цецилия и Додя завтракали. Мать ела шкварки, вчерашнюю лапшу, потом переходила к маринованным грибам, балыку и заканчивала горячим шоколадом. Сын, соблюдая после демобилизации диэту, начинал с маринада, обходил шкварки и лапшу, налегал на балык и одновременно с матерью приступал к шоколаду. Фишбейн приезжал голодный, из-за всякого пустяка кричал и топал, а жена и сын жаловались на плохой аппетит.

Перед обедом Фишбейн пил чай из своей кружки. На кружке был рисунок: дочь фараона спасала маленького Моисея, который приплыл в корзине к берегу Нила.

У дочери фараона облупился нос, но Фишбейн — любитель старины — гордился облупленной фараоншей и хранил свою кружку в «горке».

После обеда Фишбейн, если его мучила изжога, пил боржом. Вынув вставную челюсть, он полоскал рот «Одолем» и ложился отдыхать. Отдохнув, он отрывал три листика гигиенической бумаги, — чтобы соединить приятное с полезным, брал «Вечерние известия» и шел в нужное место. Там он просиживал добрые полчаса и заряжался на следующий день сенсациями, проектами и предсказаниями:

— Цилечка, ты слыхала, что они сделали с товарообменом? Они отправили в Самару менять на муку шапокляки, а киргизам послали корсеты. Ха-арошие работнички, чтоб они вовсе не родились!

В половине девятого Фишбейн уходил в домовую контору. Хухрин встречал его, как батальонного командира:

— Честь имею доложить: во вверенный мне дом въехали и прописались двое: в квартире тридцатой — Ступин, в той же квартире — Рабинович. Выехал и отметился на Ярославль один из сорок восьмого…

— Хорошо! — говорил Фишбейн, садился и, вынимая золотой портсигар, раскрывал его и протягивал штабс-капитану. — А что слышно с подъемкой? Долго я буду пешком ходить на пятый этаж и обратно?

— Никак нет! — чеканил Хухрин, беря папиросу. — На ремонт подъемной машины с первого марта по сие число внесены следующими лицами следующие суммы..

Фишбейн говорил с членами домкома, с дворником Василием, с Кирюшкой, проверял, чисто ли на черном ходу, на дворе и на помойке. Совершая эти обходы, Фишбейн вспоминал, как в старое время нередко раздавался сухой тенорок Вахромеева. Три года Фишбейн оберегал дом от всех опасностей и теперь точно знал, что дом № 2/11 по Никитскому бульвару, это он — Арон Соломонович. И никогда так не восхищался Фишбейн самим собой, как в эти минуты санитарной ревизии.

Если б Фишбейн не был в таком состоянии, может быть, ничего бы не случилось. Додя хорошо знал, когда можно говорить с отцом в открытую:

— Папаша, я хочу сообщить приятную новость. Я прошу вас…

— Опять насчет стихов? Приятная новость! Достаточно выброшено денег на ветер!

— Кажется, я говорю серьезно, — возразил Додя и сунул руки в карманы пиджака. — Я женюсь!