Читаем Мильтон в Америке полностью

Первым отозвался добряк Морерод Джервис. «Само собой, мы богобоязненно подходим к нашему общественному долгу, но запрещать братьям привычное пиво по утрам…» - «Ныне не все из нас братья, мистер Джервис. Я узнал, что к нам присоединилось несколько развеселых молодцев из Бристоля. Плотники, кажется». - «Они не совсем развеселые, мистер Мильтон. Пока не избранные, но уже не развеселые. Их наставляют, вы ведь знаете». - «Скорее оставляют как есть, раз они не расстаются с фляжками. Поселенцы должны освоить все полезные ремесла. Медлить больше нельзя. И все зло идет от пива, мистер Джервис. Ваши протесты меня удивляют. - Мне приятно было думать, что я полностью убедил собравшихся. - Если мы не хотим постепенно утратить все полезные знания и способность к обучению, со спиртным нужно распрощаться навсегда. Если вы со мной согласны, поднимите руки. - Юноша шепнул мне, что согласны все. - Кара за неповиновение будет установлена в соответствии с тяжестью проступка. Не начать ли нам с основ? Нет, нам следует быть справедливее. Нужно требовать тюремного заключения и публичной порки для тех, кто нарушает наши законы. И что дальше, как не отрезание уха и носа?» Я запел «Рвению нет границ», и все подхватили.

Вернувшись после ассамблеи домой, я по- прежнему чувствовал ликование и потому велел своему шуту записать еще несколько слов. «Гусперо, занеси на бумагу эти указы. Не слушать музыки, не петь песен, за исключением серьезных и дорических». - «Что такое "дорический", сэр? Это мелодия такая?»

Разумеется, я не отозвался. «Танцоров никаких, кроме того разряда, что рекомендован в свое время Платоном. На лютни, скрипки и гитары требуется разрешение». - «Гитары в этих местах можно пересчитать по пальцам, сэр. А единственная лютня - та, что у меня». - «Ее нужно освидетельствовать. Внимания требует и наша одежда. Индейские женщины, которые на нас работают, должны одеваться пристойнее. - Столь тяжкой оказалась павшая на меня ноша, что я провел рукой по своим бедным потухшим глазам. - Но кто станет контролировать разговоры молодежи, когда оба пола собираются вместе? Кто будет управлять их общением? И как запретить дурные компании?» - «Ясное дело, сэр, - длинное выступление вас утомило. Не желаете ли лечь? Я уже приготовил вам подкрепляющее питье». - «Как я могу предаваться сну, Гусперо? Мне назначено всех вас стеречь и оберегать. Я не должен выпускать из рук бразды». И затем, дражайший Реджиналд, такая печаль и такой страх меня одолели, что я не удержался от слез. Да, признаюсь. Я прослезился.

5

Голоса вокруг меня как вскипающее море. Он проходит по Чипсайду, меж торговцев, и слышит их выкрики, предлагающие мену. Нет. Я свисаю с дерева. Дикарские голоса. Сейчас вокруг него не деревья, а люди, глаза которых пробуждают его своими красками. У вас перья ангелов, покрытые волнами глаз. Ваши лица ярко раскрашены, алые, как у мясника, и белые, как у пекаря. Охра. Багрянец. Анунама. Помогите мне. Я пойман за ногу и не могу двинуться. Я белый человек из темного мира, но вы облачены в перья павлинов, принадлежавших царю Соломону. Никогда прежде мир так не наряжался. Помогите мне, да. Возьмите меня за руку. Обнюхайте ее. Я не черт в черном плаще. Я - слепой человек, который может видеть. Анунама.

Его бережно спускают. Индейцы распутывают веревку, державшую его в ловушке. Меня кладут на меховую накидку, и я вижу, как надо мной стремительно проносятся деревья. Я дуб с увядшей листвой. Я сад без воды. Пожалуйста. Воды. Ему дают воду. Его несут через лес, где сейчас чья- то рука гладит меня по щеке. Как поживаете? Как поживаете? Он лежит в доме, где некий индеец, пожилой человек, гладит меня по щеке. На индейце высокая бобровая шапка. Кто, спрашивает он, кто? Я Джон Мильтон из Англии, более не слепец. Зоркий Мильтон? Да. Теперь мне хочется пить. Я указываю на свой язык. Пить. Он приносит мне какую-то сладко пахнущую жидкость в бутыли из тыквы. Указывает на мою ногу, укрытую листвой и шкурами. Бог, говорит он. Бог сердит на тебя. Но чем я согрешил? Скажите, сэр, в чем мои грехи? Я пока ничего не чувствую, даже когда передо мной является, целехонький и ровный, призрак моей ноги. Но он расплывается, и я остаюсь с обрывками воспоминаний о боли. Бог сердит. Бог переломил мою ногу пополам.