Читаем Милосердные полностью

– Губернатор пришлет рабочих из Киберга, но у комиссара молодая жена, она родом из Бергена и привыкла к удобствам. Денег на обустройство дают, но немного, и губернатор Кёнинг уже отправил нам груз древесины. Мне поручено заготовить мясо, чтобы им хватило до конца лета, и я подумала, ты могла бы пошить подстилки из шкур.

Марен удивленно глядит на нее.

– Торил пошила бы лучше, – говорит мама.

– Может быть, – отвечает Кирстен. – Но я боюсь, что Торил напитает свои красивые стежки черной злобой, так что лучше я отдам деньги тебе.

Стало быть, решено: на следующей неделе Марен зайдет к Кирстен за шкурами, а Кирстен займется засолкой и копчением мяса прямо в большой кладовой, которую построил Даг.

– Вот и славно, – говорит Кирстен. – Вместе мы превратим этот лодочный сарай в дом, подобающий комиссару.

Марен больно это слышать, пусть даже малый лодочный сарай никогда ей не принадлежал. Мать Дага сделала доброе дело, позволив Марен с Дийной уложить там своих мертвых. Марен не претендует на этот сарай, но все равно часто проходит мимо – подспудно старается выбирать такой путь, чтобы обязательно пройти мимо, – прикасается к рунам, выбитым на дверной раме, прикасается к знакам, которые вырезал герр Бьёрн. Иногда она приходит к нему специально, в синие ночи, когда не может заснуть, потому что Эрик плачет, или плачет мама, или молчание Дийны становится слишком уж осуждающим. Теперь сарай и вправду для нее потерян.

– А что с нашей рыбалкой? – спрашивает Марен.

По обветренному лицу Кирстен пробегает тень беспокойства.

– Сейчас нам лучше не выходить в море. Пока все не уляжется.

Марен кивает, пытаясь скрыть огорчение.

– Я приду на следующей неделе.

Кирстен машет им на прощание и сворачивает на тропинку, ведущую к ее дому.

– Мы забыли свое место в мире, – говорит мама, задумчиво глядя ей вслед. – Этой Кирстен Сёренсдоттер надо бы поостеречься. Слишком много она о себе возомнила. Считает себя чуть ли не губернатором.

– В каком-то смысле она и была губернатором, – говорит Марен, когда они с мамой проходят мимо малого лодочного сарая. – Без нее мы бы не выжили. Как губернатор она в сотню раз лучше того, который скоро поселится в Вардёхюсе.

– Губернатор чего? Бедной бабской деревни? Для него в Вардёхюсе наши жизни не больше, чем карточный домик. Пока что он позволяет нам вознестись выше положенного, но в любой момент может разрушить наш хлипкий домишко.

За эти пару минут мама сказала больше, чем за несколько последних недель. Ее скорбь неизбывна, и иногда Марен хочется хорошенько ее встряхнуть, просто чтобы отвлечь от слез. Долгими зимними ночами, которые, слава Богу, уже миновали, мама прижималась к Марен во сне, словно они поменялись ролями, и мама стала ребенком, а Марен – матерью, Марен боролась с желанием оттолкнуть от себя маму, сбросить ее с кровати. Ее злость щедро приправлена обидой: мама скорбит о своей потере и, кажется, не понимает, что Марен потеряла не меньше. И даже больше, на самом деле. Не только отца и брата, но еще и почти мужа, и собственный дом.

Марен рада, что мама вышла из оцепенения, но ей кажется, что мамины опасения напрасны. Никто не узнает об их ходках в море, а если даже узнает, то вряд ли их кто-то осудит за то, что они спасали себя от голодной смерти. Скорое прибытие комиссара означает грядущие перемены: вероятно, деревня получит поддержку. О них не забыли; к добру или к худу, скоро все станет известно.

Дийна сидит на корточках рядом с крыльцом, натирает деревянные ступеньки полировальным камнем. Марен слышит истошные крики Эрика, доносящиеся из дома, и чувствует острый укол тревоги.

– Он плачет, – говорит мама, бросаясь вперед.

– Он занозил ногу, – говорит Дийна. – Я уже вытащила занозу.

– Ему все равно больно, – хмурится мама. – Почему ты его не утешишь?

– Я полирую ступеньки, чтобы такого больше не повторилось.

Дийна, полностью сосредоточенная на работе, даже не смотрит в их сторону.

Мама что-то бормочет себе под нос и входит в дом, переступив через Дийну. Нарочно ставит ногу почти вплотную к ее руке. Напряжение между ними растет, их отношения шаткие, как весло, балансирующее на уключине: они обе уже на пределе. Марен как мост между ними, и ее собственное терпение тоже подходит к концу.

Больше всего ей жалко малыша Эрика, который так и не смог утолить материнскую боль. Если та же Торил носит своего младшего сына легко, как корзину, прижатую к бедру, то в худых руках Дийны Эрик кажется тяжким грузом или каким-то зловещим наростом на ее тонком теле. Она называет его не Эриком, как того требует мама, а Эретом, на саамский манер.