Читаем Милорадович полностью

Светлейший князь Смоленский представил его к награждению алмазными знаками ордена Святого Александра Невского. Как понимаем, не густо… Святого Георгия 2-й степени Раевский получит за победы на территории Франции, Святого Владимира 1-й степени — за Кульм, чин генерала от кавалерии — 8 октября 1813 года. Андреевским кавалером этот блистательный, популярнейший в России военачальник так и не стал, между тем как в 1813 году орденом Святого Андрея Первозванного были награждены корпусные командиры граф Ланжерон, князь Остен-Сакен…

В эти же дни Милорадович получил и две весьма необычные награды.

«Из всех генералов одному Милорадовичу император Александр позволил носить на войне знак Военного ордена, Георгиевский крест, учрежденный для солдат. "Носи солдатский крест, — сказал ему Александр. — Ты друг солдат!"»[1304].

Ответ на вопрос, каким образом он удостоился столь лестного звания, в свое время дал сам Михаил Андреевич: «Спросили однажды Милорадовича, как приобрел он такую неограниченную любовь офицеров и солдат. "Искусство не трудное, — отвечал он. — Никогда не заставлял я войско ждать меня ни в походе, ни на учебном месте; ездил не за колоннами, не в экипаже, но всё верхом на лошади, всегда в виду солдат; не изнурял их на войне пустыми тревогами; являлся первый в огонь; при несчастных случаях был веселее обыкновенного"»[1305].

И вторая награда: «Узнали мы, что графиня Орлова-Чесменская прислала Милорадовичу саблю покойного отца ее, жалованную ему»[1306].

Напомним: «В то время когда неприятель опустошал окрестности Москвы, генерал Милорадович, узнав, что вблизи находится имение графини Орловой, заслонил его своими войсками и, отразив врага, не допустил расхитить сел ее и попрать гроб знаменитого Орлова. Он сделал это, следуя первому порыву чувства уважения к заслугам Чесменского, убежден будучи, что могила храброго отечеству священна! Но дочь, благоговеющая к праху родителя, приняла в полной цене этот подвиг и при лестном письме прислала драгоценный меч герою»[1307].

Но вот иное описание связанных с этим событий: «Письмо графини Орловой было доставлено Милорадовичу чрез адъютанта его Окулова; Милорадович в присутствии своего штаба несколько раз спрашивал у Окулова: "Что говорила графиня, передавая тебе письмо?" — и, к крайнему прискорбию своему, получал несколько раз в ответ: "Ничего". Милорадович возненавидел его и стал его преследовать. Окулов погиб скоро в аванпостной сшибке»[1308]. Звучит так, словно это Михаил Андреевич виноват в гибели адъютанта, — но разве он сам в боях не участвовал? Увы, в рассказе поэта-партизана явно сквозит уязвленное самолюбие: «Все поляки от меня отхлынули и пали к стопам его; но ему было ни до владычества своего, ни до подлости других: он в то время получил письмо с драгоценной саблей от графини Орловой-Чесменской. Письмо это заключало в себе выражения, дававшие ему надежду на руку сей первой богачки государства. Милорадович запылал восторгом необоримой страсти! Он не находил слов к изъяснению благодарности своей и целые дни писал ей ответы, и целые стопы покрыл своими иероглифами; и каждое письмо, вчерне им написанное, было смешнее и смешнее, глупее и глупее! Никому не позволено было входить в кабинет его, кроме Киселева, его адъютанта, меня и взятого в плен доктора Бартелеми. Мы одни были его советниками: Киселев — как умный человек большого света, я — как литератор, Бартелеми — как француз, ибо письмо сочиняемо было на французском языке»[1309].

Ладно, разговор о графине еще впереди…

«Но среди сих блестящих торжеств и в самом шуме забав генерал Милорадович не забывал о тех, которые в повседневных боях, пренебрегая раны и смерть, трудились с ним вместе для свободы и славы Отечества. Ничто так не полезно на военном поприще, как награждение заслуг. Честь составляет главнейшую пружину в монархическом правлении, а посему и знаки ее должны быть непременною наградой достоинства… Генерал Милорадович, желая исходатайствовать справедливые подчиненным награды, представил его светлости именные списки отличившихся»[1310].

И опять — противоположная оценка: «Главный за ним порок был тот, что он, в минуту дела, восторжен бывал услугой сотоварищей; но прошло дело — прошла и мысль о нем! Однако по чувству души и цены подчиненного, он, при всякой встрече, спрашивал каждого, служившего с ним: "все ли вы получили по моим представлениям?" Ответ, натурально, никогда не был отрицательным, хотя никто ничего не получал. Это просто размен вежливостей. Но Милорадовичу и в голову не приходило вспоминать, кого и как он представлял»[1311].