Читаем Миллион Первый полностью

Но этот юноша меня заинтересовал. Его возмущение было таким искренним… и, самое главное, он был прав — нельзя унижать людей. Мы быстро помирились.

Я поднялась с травы и весь воскресный день мы провели на реке вместе, гуляя по ее зеленым берегам. Совершенно неожиданно набрели на золотистое поле озимой пшеницы, то здесь, то там среди тяжелых колосьев синели васильки. Мы начали их собирать. Как ни странно, его букет оказался гораздо красивее моего, посмотрев на мои торчащие «горбыли» среди синих цветов, он искренне рассмеялся. Его ослепительная улыбка и веселые, сказочно красивые карие глаза, которые золотились на солнце, как речное песчаное дно, поразили меня. «Как они похожи на мой этюд-в таких глазах можно утонуть», — успела подумать я, а он, глядя на мой растерянный вид, смеялся все громче и громче. Потом взял мой букет и начал осторожно обрывать сухие головки цветов, аккуратно складывая один цветок к одному. Оказывается, вот как просто это делается!

Вольный ветер с полей овевал наши лица, мы перескакивали с одного предмета на другой и никак не могли наговориться, понимая иногда друг друга мгновенно, с полуслова, как будто были знакомы тысячу лет, и эта простота в общении никогда больше не покидала нас.

На прощание мы обменялись букетами, не зная еще тогда, каким колдовским знаком это станет для всей нашей дальнейшей жизни. Ведь букет васильков означает в великой книге судеб первое любовное свидание.

Мы встречались с Джокером каждый вечер все лето и, к моему величайшему стыду, хотя я прочитала тысячи прекраснейших книг о том, что происходило совсем рядом, буквально у меня под носом, я не знала ничего. Я не имела ни малейшего понятия о том, что в нашей стране, где все равны, существовали (именно существовали, а не жили) лишенные человеческих прав люди (так называемые лишенцы). Не знала об уничтожении десятков сотен тысяч совершенно ни в чем не повинных чеченцев и ингушей и о последующей сталинской депортации их в Казахстан, куда также были высланы немцы с Поволжья, крымские татары и греки, о высылке из Прибалтики в холодную Сибирь литовцев, латышей и эстонцев (а ведь наша семья 7 лет жила совсем рядом с ними в Забайкалье). О реальной жизни я узнавала только изредка, слушая рассказы отца о его страшном детстве, заливалась каждый раз горючими слезами. Прошли годы, и он вспоминал все реже и реже, время вылечивает самые тяжелые раны.

1933 год. Много писали о голоде в Поволжье, на Украине, а вот о голоде в Подмосковье ни слова. А ведь он был, да еще какой! Словно сговорились разорять села, кормившие не только Россию (за рубеж зерно вывозили), тяжелейшими налогами. Брали дань со всех подряд: мясо, молоко — даже если не было коровы; яйца — даже если не было кур. Сено косить не разрешали, огород 6 соток — и крутись как хочешь. Люди, хоронясь объездчика, выкашивали потихоньку поляны в лесу, обочины дорог, по ночам рубили лес на дрова. Денег не было, за трудодень ставили «палочки», обещая отдать осенью с «урожая». Надумали издать еще один указ: сеять в одном колхозе только морковь, в другом сажать картошку, в третьем — лук, в четвертом — еще что-то. Раньше сеяли всего понемногу, хоть что-нибудь, да уродилось бы, а тут… Лето выдалось дождливое, лук и картошка большей частью вымокли. Колхозники не получили ничего. Сначала перебивались кое-как на грибах, а потом… начали вымирать целыми семьями.

В ста километрах от Москвы (как видите, совсем рядом с нашей гордой столицей) в деревне Пожинское Егорьевского района жила большая семья: отец, мать и одиннадцать детей. Дети тянули исхудавшие ручонки и норовили украдкой стянуть у матери муку, которую толкла она из листьев липы. Та горько улыбалась сквозь слезы: «Глупые, этой липы на улице сколько хочешь!» Была осень, самое богатое время года. От голода умерло семь человек вместе с матерью. Одним из выживших был мой отец. Поздней осенью и зимой хоронили умерших по очереди, мои дедушка с бабушкой отвозили на санках маленькие гробики. Мать умерла последней. Дед, бывало, вспоминал: «Одного я больше всех любил, тоже, как и меня, Василием звали. Глаза синие, ох и пел!.. Жалко», — и плакал. Последних он посадил на телегу и повез в город — спасать. Там на карточки хоть что-то выдавали. Отец до сих пор вспоминает добрым словом мужчину, который, увидев их голодные глаза на синих личиках, подумал немного и протянул им буханку, которую нес в руках. Всю жизнь потом он мечтал встретить этого человека.