Читаем Милюков полностью

Объявив Красильникову через посла Извольского о закрытии его ведомства, Милюков образовал специальную комиссию по приему бумаг секретного архива Парижского бюро охранки. Красильников передал основную часть бумаг, но наиболее конфиденциальные попытался скрыть. Позже комиссии удалось получить и эти документы, и они оказались в числе многих материалов, с которыми на протяжении 1917 года работали комиссии по расследованию причин и последствий вовлечения России в мировую войну.

Вначале от Извольского, а затем и из секретных бумаг Парижского бюро охранки Милюков получил, как он полагал, достоверную информацию о передаче большевикам и другим революционным группам России денег из фондов германских спецслужб. Министр поднял эту тему на одном из первых заседаний Временного правительства. Негодующий Керенский произнес патетическую речь против клеветы на «славных революционеров», а вслед за этим подал в отставку, от которой на следующий день отказался.

Правда, сам Керенский отрицал факт своей отставки, но подтверждал, что у него произошла серьезная стычка с Милюковым, который говорил не о большевиках или других левых радикалах, а о революционерах вообще^{618}. Милюков же вспоминал: «В закрытом ночном заседании правительства в Мариинском дворце я сказал, что германские деньги были в числе факторов, содействовавших перевороту. Керенский по своему обыкновению нетерпеливо и раздраженно ходил из одного конца зала в другой. Он вдруг остановился и оттуда (из далекого угла зала) закричал: «Как? Что вы сказали? Повторите!». Милюков снова «увесисто» произнес свою фразу. Далее последовал пассаж, свидетельствовавший не столько о наличии у Милюкова каких-то достоверных сведений о «немецких деньгах», сколько о неприязненном отношении к Керенскому, которое он не скрывал и в воспоминаниях, и во многих других публикациях^{619}.

Неизвестно, какие именно материалы о «немецких деньгах», предназначенных для большевиков и других русских революционеров, были известны министру, но совершенно очевидно, что в руках Милюкова и других правительственных деятелей не было достоверных документов, на основании которых можно было бы привлечь кого-то к суду по обвинению в государственной измене. То же можно сказать и про обвинение большевиков в получении германских средств в начале июля 1917 года, когда Ленин и Зиновьев вынуждены были скрыться, а ряд большевиков, а также Троцкий, который тогда большевиком еще не был (станет им в конце месяца), были арестованы и обвинены в подрывной пропаганде. Достоверные данные, что Ленин и другие большевистские руководители действительно получали через подставных лиц значительные суммы из тайных германских фондов, стали поступать только в 1918 году, а в большом количестве были опубликованы исследователями лишь через много лет^{620}.

Естественно, что в этих условиях Милюков, как и другие члены Временного правительства, находился в крайне сложном положении, будучи вынужден решать вопрос о допуске в страну революционных эмигрантов, хлынувших на родину сразу после революции в соответствии с постановлением правительства о всеобщей политической амнистии. Было очевидно, что Ленин и другие большевистские лидеры, возвратившись в Петроград, развернут борьбу за революционный выход из войны и поражение в ней «собственного правительства». Таким образом, речь шла о возвращении немалого числа открытых врагов Временного правительства, которые только и мечтали о том, чтобы свергнуть его власть.

Но иного пути не было. Приходилось лишь надеяться на оттеснение экстремистских элементов при игре «на своем поле». Милюков проинструктировал все зарубежные дипломатические службы о необходимости оказания помощи всем политическим эмигрантам, желавшим возвратиться на родину. При посольствах по его указанию стали самими эмигрантами образовываться совещательные комитеты для удостоверения личности людей, изъявивших желание отправиться в Россию, чтобы в числе репатриантов не оказались уголовники, вражеские разведчики или просто случайные люди. Они должны были оказывать помощь посольствам и консульствам «во всех сомнительных вопросах»^{621}.

Союзные правительства и некоторые российские дипломаты предупреждали министра не только о технических трудностях быстрой отправки эмигрантов в Россию, но и об опасности проникновения в страну крайне нежелательных с политической точки зрения элементов^{622}. Но ни Милюков, ни другие члены правительства не предвидели всего комплекса последствий. Да и вряд ли нашелся бы хотя бы один политик, который в мартовские дни 1917-го мог предугадать хаос гражданской войны, в который окажется погружена Россия менее чем через год, и ту тоталитарную систему, которая сложится в течение нескольких лет на его фоне. Так что упрекать Милюкова в том, что по его вине в Россию проникли подрывные элементы, антиисторично.