— Я не подчинюсь этому приказу, — сказал Вольф Брандель, самый младший командир в гетто, направляясь к двери. — Моя невеста и я хотим жить, и если они нас схватят, мы постараемся, чтобы это им дорого обошлось. Если хотят, — Вольф перешел на крик, — пусть добираются сюда и пытаются взять меня здесь! — Он вышел, хлопнув дверью.

— Так, — кивнул головой Андрей, — среди нас еще остался сильный человек.

— Господи! Господи! Помоги нам! — Толек упал на колени. Что мы такого сделали? Что?

Молча, избегая смотреть друг на друга, они просидели всю ночь до зари, пока, обессиленные, не забылись коротким тревожным сном.

* * *

”Большая акция” закончилась так же неожиданно, как и началась. 16 сентября 1942 года депортация прекратилась.

В Варшавское гетто было согнано около шестисот тысяч человек. К моменту окончания ”большой акции” масса людей погибла от голода и эпидемий, десятки тысяч были расстреляны, отправлены в трудовые лагеря, а потом и в лагеря смерти, так что в конце концов там осталось в живых меньше пятидесяти тысяч человек.

Глава тринадцатая

Хорст фон Эпп, похожий на иллюстрацию к книжке ”Родовитый немецкий барон”, стоял в квартире Криса у окна, любуясь первым в эту зиму снегопадом и наслаждаясь музыкой Шопена. Хлопая себя по бокам, чтобы согреться, вошел Крис. Он кивнул Хорсту, давая понять, что рад неожиданному визиту.

— Надеюсь, вы не сердитесь, что я пришел без приглашения да еще сам налил себе виски, — сказал Хорст, направляясь к буфету, чтобы приготовить скотч и для Криса.

— Нисколько. В этой квартире нет такой вещи, которую ваши приятели не осмотрели бы уже двадцать раз.

— Люблю Шопена, — заметил Хорст, когда кончилась пластинка, — а эти болваны только Вагнера играют. Чтобы угодить Гитлеру. Правда, в первом снеге есть что-то чарующее?

Крис отдернул портьеру алькова, стащил с себя сапоги и промокшие носки, надел домашние туфли.

— Веселого Рождества! — сказал Хорст, протягивая ему бокал.

— Ну и сукин же я сын! Совсем забыл, что Рождество!

— Я поднимаю этот бокал за тех несчастных арийцев, которых послали на Восточный фронт мокнуть на чудном, красивом снегу во славу Фатерланда, — сказал Хорст.

— Аминь, — заключил Крис, и они чокнулись.

— Мы вот-вот проиграем битву под Сталинградом, верно, Крис?

— Еще немножко — и вы вообще проиграете войну, барон. Вашему начальнику генерального штаба почитать бы воспоминания Наполеона — он узнал бы, что делает в России матушка-зима с незваными гостями.

— Я это узнал с неделю назад. Вдруг понял, что немцы проигрывают войну. На всех новогодних встречах чувствуется растерянность, настроение у всех мрачное. Сталинград, Эль-Аламейн[64], высадка американцев в Северной Африке. Но знаете, кто меня по-настоящему беспокоит? Американцы. Американцев почему-то недооценивают. Почему?

— Принимают добродушие за слабость, а это все равно, что не придавать значения русской зиме.

— В будущем году, — сказал Хорст, — разбомбят Берлин. Какая жалость! Ох, как они с нами рассчитаются! Ну, да ладно, веселого Рождества! — Хорст поставил бокал и снова загляделся на падающий снег. — Крис, польское правительство в Лондоне только что опубликовало некий отчет. О так называемых лагерях уничтожения в Польше. Слышали что-нибудь?

— Что-то такое слышал.

— Скажите, как вам удалось переправить этот отчет за пределы Польши?

— Почему вы думаете, что это сделал я? — возразил Крис, не слишком стараясь, чтобы его слова звучали убедительно.

— Потому что было уязвлено мое мужское самолюбие. Оно было уязвлено, когда прелестная шлюшонка Виктория Ландовская из Лемберга оказалась не шлюшонкой и даже не Викторией Ландовской.

— Ищите женщину. От них все беды.

— То-то и беда, что я не мог ее найти. Мой друг Кристофер де Монти на моих глазах избирает восхитительную стезю порока. Он уже напоминал студенистую, пропитанную алкоголем губчатую массу, как вдруг появляется Виктория Ландовская, и Кристофер опять превращается в образцового американского парня. Я задумался над этим превращением. А вычислить остальное было уже нетрудно.

— Господи, Хорст, вы прямо-таки ясновидящий. Значит, теперь начальник гестапо напустит на меня собак, вольет в меня литр касторки и защемит член, чтобы заставить заговорить?

— Перестаньте пороть чушь. У гестаповских тупиц месяцы уйдут на раскрытие этого дела. И вашу дежурную улыбку журналиста приберегите для кого-нибудь другого. Все знаю: как это возможно, такой славный цивилизованный немецкий народ, — дальше следует перечисление музыкантов, поэтов, врачей и всех наших заслуг перед миром, — как же такое может быть? Сто лет понадобится, чтобы великие философы и психологи нашли этому разгадку.

— А я ее выражу просто, — сказал Крис. — Вы — скопище диких зверей.