Читаем Милая , 18 полностью

— В Кракове. Подпольная газета приобретает большое значение. По крайней мере, люди узнают, под какими предлогами немцы орудуют.

— Как в Лодзинском гетто?

— Не уверен, что нам удастся снять там дома под отделения ”Общества попечителей сирот и взаимопомощи”. Эта сволочь Хаим Румковский ве­дет себя, как выживший из ума царек. Ходит в сопровождении немецких телохранителей.

Шимон чертыхнулся. Андрей рассказал ему о положении в других городах, и оба совсем по­мрачнели.

— А что говорит Алекс?

— Я его еще не видел, пришел прямо сюда, — ответил Андрей.

— Вы что-то задумали, Андрей? — посмотрел на него с любопытством Шимон.

— Вы были офицером, Шимон, мы были друзьями. Мы одинаково смотрим на вещи. Когда все нача­лось, я хотел перейти границу и раздобыть ору­жие. Алекс меня отговорил. Я терпел, но... Ши­мон, пора переходить к ответным ударам.

Шимон снова глотнул водки и утер подбородок.

— Дня не проходит, чтобы я не обжигал себе нутро, вот и все что я могу сделать, чтобы не взорваться, — сказал он.

— Если я пойду к Алексу, он меня уговорит, что не надо организовывать сопротивление. Из­вестно, если он захочет, то и мертвый захохо­чет. Но если мы придем вместе — вы от имени Сионистской федерации — и предъявим ему ульти­матум, он вынужден будет выделить нам из Аме­риканского фонда деньги на покупку оружия. Мы должны это сделать немедленно. Томпсон подозревает, что немцы следят за ним. Если Томп­сона вышлют из Польши, мы лишимся одного из главных каналов поступления долларов.

Шимон Эден вытер рукавом пот со лба и подо­шел к слуховому окошку, выходившему прямо на улицу. Сотни обездоленных беженцев стояли в очереди у дома за тарелкой супа и кенкартой, дававшей им ”привилегию” на принудительный труд.

— А что будет с этими, которые там, внизу? — спросил Шимон. — Кроме нас, у них никого нет.

— А сколько можно терпеть, чтобы нас били по морде, и даже не пытаться дать сдачи?

— Что же мы можем сделать? — Шимон отвернул­ся от окна.

— Убивать этих гадов! Чтобы им небо показа­лось с овчинку!

— Андрей! Вспомните — им сдались Дания, Нор­вегия, Польша, Франция, Голландия! Неужели же они отступят перед нами? За одного убитого нем­цы схватят двадцать, тридцать, сто заложников, поубивают женщин, стариков и детей. Вы берете на себя такую ответственность?

— Вы такой же ненормальный, как и Алекс, Ши­мон. Вы серьезно полагаете, что на гетто и на принудительном труде они остановятся? Они же собираются стереть нас с лица земли!

Два бывших улана смотрели друг на друга — воплощение гнева и растерянности. Шимон пока­чал головой.

— Совсем скоро настанет такой момент, когда вы поймете, что иного выхода у нас нет — толь­ко борьба, — сказал Андрей.

*  *  *

Андрей ушел от Шимона вне себя от ярости. К Александру на Милую, 18 он не пошел. Там ча­сами будут тянуться отчеты, обсуждения, пре­рекания. Альтерман, Сусанна и Рози опять бу­дут слушать его рассказы о страхе, охватившем гетто, о методичном уничтожении интеллигенции, о создании новых лагерей принудительного труда и о невообразимых безобразиях. И будут старать­ся создать новые отделения ”Общества взаимопо­мощи” в Белостоке или еще где-нибудь, и орга­низовывать выпуск подпольной газетки на одной страничке — словом, будут пытаться загородить вышедшую из берегов реку несколькими мешками с песком.

Андрей быстро шел к дому Габриэлы, стараясь не видеть и не слышать, что творится кругом. В последнее время в Варшаве появилось много людей, скрывающихся под чужой фамилией, в их числе была и Габриэла. Установилось неписаное правило: если в общественном месте встречаешь друга, который делает вид, что не знает тебя, значит, так надо.

Габриэла переехала в небольшую квартирку на улице Сухой. Через Томми Томпсона передала матери и сестре, чтобы они ей не писали, иначе у нее могут быть неприятности, отправила распоряжение не переводить ей ренту в Польшу и нашла себе скромное место преподавательницы французского и английского в школе закрытого типа при монастыре урсулинок.

Андрей остановился перед домом Габриэлы. В доме напротив находилось гестапо. Как это ни парадоксально, но он считал ее квартиру, пожа­луй, самым безопасным местом в Варшаве.

Было рано. С работы Габриэла наверняка еще не вернулась. Он написал ей записку и опустил в почтовый ящик, чтобы, придя домой, она не испугалась.

Андрей разделся, сел в глубокое кресло и за­ставил себя успокоиться. Жуткая была поездка. Он только сейчас почувствовал, что за все трое суток спал каких-нибудь несколько часов. За­крыв глаза, он повернулся лицом к солнцу и тут же задремал, согретый теплыми лучами.

... Шум шагов мгновенно разбудил его. Это Га­би, прочитав записку, бегом поднялась наверх. Хлопнула дверь. Габи опустила пакеты с продук­тами прямо на пол и разглядывала Андрея в сгущающихся сумерках. Потом села к нему на коле­ни, положила голову ему на плечо, и так, приль­нув друг к другу, они молчали — только ее вздо­хи нет-нет да прерывали тишину.