– Кажется, эта малышка начинает меня нервировать, – цедит Сина сквозь зубы. – Ладно, тогда я тебе всё объясню. И быстро. У Милы на хвосте половина спецслужб, мне это предстоит в скором времени. А вы двое, ты и этот надутый гелием блондин, имели глупость быть её дружками. Поэтому история может плохо кончиться и для вас. И либо вы нам верите. Либо убираетесь к чёрту и ждёте, пока нагрянет полиция и закроет вас по ложному обвинению. Выбирайте. Быстро!

Нильс, смерив Сину взглядом с головы до ног, оборачивается к Жанне. Той, похоже, в кои-то веки нечего сказать. Но они явно готовы нам поверить. Нильс решается первым.

– ОК, мне без разницы, где я получу объяснения, здесь или в другом месте. А свою дозу гелия я приму позднее. Если только ты не извела всё на себя, – добавляет он, кивая на мускулистый торс Сины.

– Куда отправимся? – всё ещё недоверчиво спрашивает Жанна.

Я оборачиваюсь и показываю на мост, виднеющийся в конце проспекта.

– На ту сторону.

Жанна закатывает глаза и издаёт протяжный вздох.

– О чёрт, как же мы отдыхали от тебя всю эту неделю!

53

Звук шагов на обледеневших ступенях суда заставляет его поднять голову. Он так окоченел на холоде, что опять задремал. Нет, эта работёнка точно уже не для него. Ему сорок три. И последние два года он то и дело просит начальство перестать ставить его на охрану правительственных и официальных зданий. Но им, похоже, наплевать. Так что он продолжает без дела топтаться возле судов и администраций. Да ещё на таком собачьем холоде! Добром это не кончится, уж он-то чувствует.

Полицейский, встряхнувшись, выпрямляется и смотрит на девушку, которая поднимается к нему. Блондинка, волосы забраны назад, идеальные, почти нереальные, черты лица, голубые глаза – их цвет он различает издалека. Тоненькая фигурка в длинном облегающем пуховике, чёрные обтягивающие джинсы и высокие шнурованные ботинки. Хм, не самое неприятное происшествие в жизни часового. Хоть и несколько странное. Ведь стоит глубокая ночь. Девушка останавливается прямо перед ним, не произнося ни слова.

– Я могу вам помочь? – спрашивает он.

– Да. Вы охраняете центральный суд, так?

– Правильно.

– Вы гордитесь этим?

Полицейский с удивлением смотрит на девушку. Она не улыбается. Глаза – ледяные. И леденящие.

– Ну, скорее да, – уклончиво отвечает полицейский.

– Вы гордитесь правосудием в нашей стране?

Он вздыхает. Сногсшибательно красивая и сумасшедшая. Как жаль.

– Тоже. Ладно, если у вас нет других вопросов…

– И вы считаете наше правосудие справедливым? – продолжает девушка, словно не слыша.

– Знаете, уже поздно, – нетерпеливо перебивает полицейский. – Не то чтобы я не хотел поболтать с вами. Но не на эту тему. И не сейчас. Возвращайтесь домой, очень холодно.

Она глядит в упор, глухая к его словам.

– То есть, по-вашему, правосудие одинаково справедливо для Периферии и для Центра? И вообще, вы считаете, это справедливо? То, что мы живём, стиснутые на окраинах, чтобы не мозолить глаза жителям богатых районов? Мы, бедняки, с той стороны реки. А стоит нам возмутиться, нас волокут сюда и дают огромные сроки всего за несколько слов. Это тоже кажется вам справедливым?

– Так, хватит. Я уже сказал, что не хочу обсуждать это. Я на службе. А вам нельзя здесь оставаться.

Девушка приближается к нему и произносит тихо, но отчётливо:

– Вам кажется справедливым, что здесь люди наслаждаются жизнью, а там – страдают? Мне вот нет. Наши родители даже не задумываются об этом. Но для нас такое положение нестерпимо.

Она продолжает смотреть ему прямо в глаза, словно гипнотизируя. Инстинктивно полицейский кладёт руку на оружие.

– Я хочу, мы хотим объяснить вам, что значит страдать. А вы потом расскажете об этом своим друзьям и близким. А ещё начальникам. Пусть весь Центр благодаря вам узнает, что такое страдание.

Девушка улыбается, обнажая идеальные зубы. Но её глаза по-прежнему холодны, как зимнее утро. Правда, полицейский не вспомнит таких деталей, когда потом будет рассказывать об этом происшествии. Ведь в следующую секунду жуткая боль пронзает его желудок. И с этого момента он замечает только её.