Краткое летописное сообщение о бегстве митрополита Максима из Киева во Владимир в своде 1305 года проникнуто плохо скрытым осуждением этого поступка, а стало быть, и самого святителя. Такого рода оценки обычно давались по горячим следам события, под впечатлением вызванных им пагубных последствий. В данном случае мы можем предположить, что запись о бегстве Максима впервые возникла в своде 1305 года, заказчиком которого, по мнению некоторых исследователей, был только что вернувшийся из Орды с ярлыком на великое княжение Владимирское князь Михаил Ярославич Тверской (104, 163). Анализируя тверские известия в своде, исследователь высказал интересное предположение. «Весьма вероятно, что эти записи велись самим князем (о его грамотности есть известия) в той или иной чтомой книге; таких семейных записей много можно встретить на переплётах старых книг. К этому семейному Летописцу князя позднее, по припоминанию, собран был ряд тверских известий, которые теперь в составе свода 1305 г. читаются без точных дат» (104, 160).

Этот свод, на основе которого возникла Лаврентьевская летопись, по-видимому, был составлен во Владимире. Судя по крайне скудному и, как показано выше, порой критическому отражению в своде деятельности митрополита Максима, отношения святителя с Михаилом Тверским были весьма натянутыми.

На это указывает и маршрут, который избрал Максим для переезда во Владимир. Проторённый ещё киевскими князьями путь из Киева в Залесье шёл вверх по Днепру и далее через волок и Вазузу на Верхнюю Волгу. Значительная часть пути проходила по территории Тверского княжества. Но именно это и не устраивало Максима. Он предпочёл более сложный путь через брянские леса и перепутья Московского княжества. Зная прямой и вспыльчивый характер Михаила Тверского, Максим легко мог предвидеть его реакцию на раскол митрополии. Иное дело Москва. Даниил Московский — как, впрочем, и святитель Максим — гораздо лучше Михаила умел скрывать свои мысли и ладить с полезными людьми.

(Лет пять спустя мать Михаила Тверского будет просить митрополита вразумить московского князя Юрия Даниловича не затевать новую усобицу за великое княжение Владимирское. Максим на словах согласится и даже вступит в переговоры с Юрием Даниловичем. Но, кажется, старый грек не слишком будет стараться в своей роли миротворца. Грозное слово «отлучение» не прозвучит на этих переговорах. В итоге Юрий не откажется от своих замыслов и вскоре над Северо-Восточной Русью запылает пламя новой княжеской войны. Впрочем, Максиму не суждено будет увидеть последствия своих неудачных переговоров. 6 декабря 1305 года он завершит свой земной путь и будет похоронен в загодя устроенном им приделе Святого Пантелеймона в Успенском соборе во Владимире).

Рассуждая о судьбе митрополита Максима, трудно не посетовать на обычную для летописей этого периода расплывчатость хронологии. В новгородских летописях отъезд митрополита из Киева датируется 6807 мартовским годом, а в Симеоновской — 6808-м ультрамартовским (44, 279). Проще говоря, митрополит бежал из Киева в период с 1 марта 1299 года по 28 февраля 1300 года. Затем его следы теряются. Вновь на хронологической шкале он появился только 29 июня 1300 года, когда в день памяти апостолов Петра и Павла совершил поставление на кафедру новгородского владыки Феоктиста. Никаких сведений о его пребывании в Твери летописи не сохранили. Скорее всего, он всё же был там проездом из Владимира в Новгород. Но тверские летописцы не сочли это важным событием или демонстративно проигнорировали эту новость. В Твери Максима ждал холодный приём.

На горах киевских

Почему митрополит Максим покинул своё традиционное «седалище» в Киеве? Почему это решение должно было вызвать возмущение у всех, кто был искренне озабочен судьбами православия в русских землях?

Известно, что Русская церковь как институт в условиях ига пользовалась значительными привилегиями. Она не платила ордынский «выход», не привлекалась к обслуживанию ханских послов. За это духовенство во главе с иерархами должно было молиться о здравии татарских ханов и призывать народ к покорности новому «вавилонскому плену».

Однако церковь как сообщество православных людей разного чина и звания не менее других страдала от произвола ордынцев. Ханские ярлыки давали некоторую безопасность только в мирное время. Всё менялось в условиях войны. Летописи полны рассказов о том, как во время татарских набегов гибли или подвергались насилию разного рода «церковные люди» — от приходских священников и монахов до епископов и самого митрополита.

Колыбель русского православия, Киев был страшно разорён во время Батыева нашествия. Однако тут есть над чем задуматься историку (38, 287).