Фред, который ничего не знал, да и знать не хотел ни о Ладиславе, ни о Кейсобонах, тотчас же забыл весь этот разговор и припомнил его, лишь когда, заехав по поручению матери к Розамонде, в дверях столкнулся с уходившим Ладиславом. Сейчас, когда замужество Розамонды положило конец ее пикировке с братом, им почти не о чем было беседовать друг с другом, особенно после того, как Фред предпринял неразумный и даже предосудительный, по ее мнению, шаг, отказавшись от духовного сана и сделавшись подручным мистера Гарта. Фред поэтому, предпочитая говорить о постороннем и «а propos[44], об этом Ладиславе», упомянул услышанную им в Лоуике новость.

Лидгейт, как и мистер Фербратер, знал намного больше, чем рассказал сестре Фред, а воображение увело его и того дальше. Он решил, что Доротею и Уилла связывает взаимная нежная страсть, и не счел возможным сплетничать по поводу столь серьезных обстоятельств. Припомнив, как был рассержен Уилл, когда он упомянул при нем о миссис Кейсобон, Лидгейт постарался держаться с ним как можно осмотрительнее. Дополнив домыслами то, что он доподлинно знал, он еще более дружелюбно и терпимо стал относиться к Ладиславу и уже не удивлялся, почему тот, объявив о своем намерении уехать, не решается покинуть Мидлмарч. Знаменательно, что у Лидгейта не возникло желания говорить об этом с Розамондой, – супруги очень отдалились друг от друга, к тому же он просто побаивался, как бы жена не проболталась Уиллу. И оказался прав, хотя не представлял себе, какой повод изберет Розамонда, чтобы затеять этот разговор.

Когда она пересказала Лидгейту услышанную от Фреда новость, он воскликнул:

– Будь осторожна, не намекни об этом Ладиславу. Он безумно оскорбится. Обстоятельства и впрямь щекотливы.

Розамонда отвернулась и с равнодушным видом стала поправлять прическу. Но когда Уилл пришел к ним в следующий раз, а Лидгейта не оказалось дома, она лукаво напомнила гостю, что, вопреки своим угрозам, он так и не уехал в Лондон.

– А я все знаю. Не скажу от кого, – проговорила она, приподняв вязанье и кокетливо поверх него поглядывая. – В нашей местности имеется могущественный магнит.

– Конечно. Вам это известно лучше всех, – не задумываясь, галантно ответил Уилл, хотя ему не понравился новый оборот разговора.

– Нет, действительно, какой очаровательный роман: ревнивый мистер Кейсобон предвидит, что есть некий джентльмен, женой которого охотно стала бы миссис Кейсобон, а этот джентльмен столь же охотно женился бы на ней, и тогда, чтобы им помешать, он устраивает так, что его жена лишается состояния, если выйдет за этого джентльмена… и тогда… и тогда… и тогда… о, я не сомневаюсь: все окончится необычайно романтично.

– Великий боже! Что вы имеете в виду? – сказал Уилл, у которого багровой краской запылали щеки и уши и судорожно исказилось лицо. – Перестаньте шутить. Объясните, что вы имеете в виду?

– Как, вы в самом деле ничего не знаете? – спросила Розамонда, весьма обрадовавшись возможности пересказать все по порядку и произвести как можно большее впечатление.

– Нет! – нетерпеливо отозвался он.

– Вы не знаете, что мистер Кейсобон так распорядился в завещании, что миссис Кейсобон лишится всего, если выйдет за вас замуж?

– Откуда вам это известно? – взволнованно спросил Уилл.

– Мой брат Фред слышал об этом у Фербратеров.

Уилл вскочил и схватил шляпу.

– Не сомневаюсь, что миссис Кейсобон предпочтет вас поместью, – лукаво произнесла Розамонда.

– Бога ради, больше ни слова об этом, – так хрипло и глухо проговорил Уилл, что трудно было узнать его обычно мелодичный голос. – Это гнусное оскорбление для миссис Кейсобон и для меня. – Затем он сел с отсутствующим видом, глядя прямо перед собой и ничего не видя.

– Ну вот, теперь вы на меня же и рассердились, – сказала Розамонда. – Как не совестно. Ведь вы от меня все узнали и должны быть мне благодарны.

– Я вам благодарен, – отрывисто отозвался Уилл как человек в гипнотическом сне, отвечающий на вопросы не просыпаясь.

– Надеюсь, мы скоро услышим о свадьбе, – весело прощебетала Розамонда.

– Никогда! О свадьбе вы не услышите никогда!

Выпалив эти слова, он встал, протянул руку Розамонде все с тем же сомнамбулическим видом и ушел.

Оставшись одна, Розамонда встала с кресла, прошла в дальний конец комнаты и прислонилась к шифоньеру, с тоской глядя в окно. Она опечалилась и испытывала досаду, предшествующую тривиальной женской ревности, лишенной почвы и оснований – если не считать основанием эгоистические причуды и капризы, – но в то же время способной побудить к поступкам, не только к словам. «Право же, не стоит расстраиваться», – мысленно утешила себя бедняжка, думая о том, что куоллингемская родня ей не пишет, что Тертий, вероятно, придя домой, начнет ей досаждать нотациями о расходах. Тайно она уже ослушалась его и попросила отца о помощи, на что тот решительно ответил: «Того гляди, мне самому понадобится помощь».

<p>Глава LX</p>