– Для кипсеков пишут многие очень известные люди, – сказал он обиженно и в то же время робко. – В первый раз слышу, чтобы их называли глупыми.

– Пожалуй, мне придется заподозрить, что вы вандал, – заметила Розамонда, с улыбкой поглядывая на Лидгейта. – Я подозреваю, что вы не имеете ни малейшего представления о леди Блессингтон[109] и о Л. Э. Л.[110] (самой Розамонде эти авторы нравились, но она редко связывала себя открытыми восторгами и чутко улавливала по тону Лидгейта, что он считает образцом истинного вкуса, а что нет).

– А сэр Вальтер Скотт? Я полагаю, мистер Лидгейт с ним знаком, – сказал Нед Плимдейл, ободренный такой поддержкой.

– О, я больше не читаю беллетристики, – ответил Лидгейт, захлопывая альбом и отодвигая его в сторону. – Мальчишкой я прочел столько книг, что мне, полагаю, хватит этого до конца моих дней. Когда-то я декламировал стихи Скотта наизусть.

– Хотелось бы мне знать, на чем вы остановились, – сказала Розамонда. – Тогда бы я могла быть уверена, что мне известно хоть что-то, чего вы не знаете.

– Но мистер Лидгейт скажет, что этого и знать не стоит, – ядовито заметил мистер Нед.

– Напротив! – ответил Лидгейт без всякой досады, улыбаясь Розамонде с видом невыносимой уверенности в себе. – Очень стоит, если я услышу это из уст мисс Винси.

Нед Плимдейл вскоре отошел к карточному столику и, следя за вистом, печально думал, что еще не встречал такого самодовольного грубияна, как Лидгейт.

– Как вы неосторожны! – воскликнула Розамонда, в душе очень довольная. – Разве вы не видите, что обидели его?

– Как! Это книга мистера Плимдейла? Я очень сожалею. Мне и в голову не пришло.

– Пожалуй, я должна признать, что в тот первый визит к нам вы сказали правду – что вы медведь и должны бы учиться у птичек.

– Но ведь есть же птичка, которая может научить меня всему, чему пожелает. Разве я не охотно ее слушаю?

Розамонде казалось, что они с Лидгейтом словно бы уже помолвлены. Она давно лелеяла мысль, что рано или поздно они обручатся, а как мы знаем, мысли и идеи в благоприятных условиях легко оборачиваются явью. Правда, у Лидгейта была своя идея – ни с кем не обручаться, но она была чем-то негативным, тенью других решений, которые и сами незыблемостью не отличались. Обстоятельства могли пойти на пользу только идее Розамонды – ведь эта идея питалась деятельной энергией и взирала на мир внимательными синими глазами, тогда как идея Лидгейта дремала, слепая и бесчувственная, точно медуза, которая тает, сама того не замечая.

В этот вечер, вернувшись домой, Лидгейт внимательно осмотрел свои колбы, проверяя, как идет процесс мацерации, и сделал записи с обычной точностью. Он увлеченно мечтал – но вовсе не о Розамонде, и его прекрасной незнакомкой по-прежнему оставалась простейшая ткань. Кроме того, его все больше начинала занимать скрытая, но растущая вражда между ним и остальными врачами – Булстрод собирался на днях объявить о том, как будет управляться новая больница, и тогда вражда эта, конечно, вспыхнет ярким пламенем. К тому же, хотя кое-кто из пациентов Пикока не пожелал пользоваться его услугами, судя по некоторым обнадеживающим признакам, это более чем уравновешивалось впечатлением, которое он произвел на разных влиятельных людей. Всего лишь несколько дней спустя, когда он случайно нагнал Розамонду на Лоуикской дороге и спешился, чтобы оберечь ее от проходящего стада, к нему подъехал лакей и передал приглашение в довольно важный дом, где Пикок никогда никого не лечил, – и это было уже второе такое приглашение. Лакей служил у сэра Джеймса Четтема, а дом назывался Лоуик-Мэнор.

<p>Глава XXVIII</p>