Читаем Мясник полностью

— Хорошо, — отвечает она, и на ее лицо набегает тень невеселых воспоминаний. — Я — Художник. Я бы хотела быть бывшим художником, но я — Художник, и в этом весь ужас, потому что для меня не существует иного предназначения, как быть Художником, как мой далекий предок, с которого все и началось. Я не пишу натюрмортов и морских пейзажей, моя натура — людское зло, пороки — все темное, что только может быть в человеке. Мой пра-пра- и еще много раз дед называл их «келет» — по преданиям чукчей эти келет охотятся за человеческими душами и поедают их. К чукчам и принадлежал мой пра-пра… дед, и во мне тоже есть капля чукотской крови, хоть по внешности и не скажешь. Но об этом я узнала много позже, а вначале я узнала, что снова могу рисовать.

Все началось с того дня… летом прошлого года… Надя… наверное, ты знаешь, какая она любопытная и дотошная… была… она обратила мое внимание на сквозную дворовую дорогу, проходившую перед моим домом — якобы на ней происходит слишком много странных аварий. Я вначале, конечно, не поверила. К тому времени я уже пять лет была замужем, работала продавцом в алкогольном павильоне, рисование давно забросила, хоть Надька и упрашивала меня вернуться к нему, — в общем, быт и быт — понимаешь, да? А тут Надька со своей мистикой. Она работала на городском телевидении, и ей вздумалось сделать передачу об этой дороге, и она начала собирать материал. И выяснила, что в среднем за год на дороге погибало пять-шесть человек. Господи, там все придорожные фонарные столбы были в венках, а я даже не замечала… Кладбище. Меня саму в детстве чуть не задавил рядом с ней выскочивший на тротуар грузовик. Обычная тихая дворовая дорога, понимаешь?

Ну, вот тогда и начались странности. Во-первых, меня вдруг снова потянуло к рисованию, только все было не так, как раньше. Моя обычная тяга к работе с легкой примесью вдохновения превратилась… в хищную, голодную страсть, а картины… они стали получаться настолько живыми, что от этого становилось жутко. Но все они были темными, в них не было ни-чего… хорошего. Я рисовала человека не снаружи, я рисовала его изнутри — какую-то его отрицательную черту, его порок. И было очень важно рисовать в живую, с натуры, иначе картина получалась мертвой… словно засушенный трупик, сохранивший только общие внешние черты. Во-вторых, дорога… стали происходить странные вещи. Однажды вечером меня чуть не задавило внезапно рухнувшим столбом… оборванные провода… искры… страшно! На следующий день вечером там задавили собаку, и почти сразу же на той дороге от инфаркта умерла ее хозяйка. И машины… на дороге постоянно ломались машины… я наблюдала. А потом… как-то Надя вышла на дорогу, чтобы проверить… и я вышла за ней, и нас чуть не сбил огромный грузовик. Там было очень темно и очень шумно в тот вечер, а у грузовика вдруг погасли фары, и Надя подумала, что он просто свернул, понимаешь? Но у дороги ничего не получилось, потому что я почувствовала — с некоторых пор я чувствовала ее, словно злую сестру-близнеца.

В то же время мы случайно познакомились с неким Игорем Лактионовым, владельцем одного из питерских художественных салонов. Он привез в наш Художественный музей выставку картин загадочного художника Андрея Неволина «Антология порока». Об этом ты, кажется, знаешь?

Я киваю, незаметно внимательно наблюдая за подрагивающими пальцами ее правой руки, которые иногда складывались так, словно что-то держали — так держат, например, ручку. Потом пальцы резко растопыривались, напрягшись до предела, и снова начинали в воздухе свой неспешный танец. Зачем я приехала сюда? Пока что от этого разговора здорово попахивает психбольницей.