Читаем Мясник полностью

— У него ведь никого нет кроме…

— Все будет как надо, — повторил Максим, и его голос дрогнул. — Как надо. Свидимся — помянем. А пока думать надо, как свои головы уберечь.

Ладони Виты метнулись к лицу, прижались, и она глухо застонала.

— Господи… господи… Женька…

— Время, Витек, — мягко сказал Максим и взял ее за локоть. — Пойдем.

Они покинули комнатку и спустились в гараж. Эдгар тяжело трусил следом, отдуваясь и похрюкивая. Оставив Виту у большой двери, Венжин выглянул в боковую, кому-то что-то сказал и повернулся к ней.

— Все, он уже здесь. Я поеду первым, а ты выходи через пять минут, там уж он тебе сам все скажет.

Вита судорожно уцепилась за него, не желая отпускать, но Венжин мягко высвободился и ободряюще улыбнулся.

— Не бойся, Витек, все будет хорошо. Делай, как я сказал, а дальше думай сама. У тебя получится, я не сомневаюсь. Представь себе, что это просто очень долгая командировка. Ты справишься, я знаю, ты славная девочка. Еще встретимся — пивка хлопнем под хор-рошую воблочку! Попрощайся с Эдгаром, а то уже весь исхрюкался, бедняга.

Вита опустилась на корточки и погладила большую голову бульдога, звонко чмокнула его в черный влажный нос. Эдгар печально хрюкнул, и по ее лицу проехался широченный мокрый язык.

— Не ешь много, — пробормотала она. Бульдог вздохнул, забрал ее левую руку в пасть и начал осторожно перекатывать по зубам, словно пережевывая, едва-едва дотрагиваясь до кожи. При желании эти зубы и мощные челюсти, несмотря на возраст, все еще могли сломать эту руку, как спичку, но Эдгар обращался с ней нежнее, чем антиквар с баснословно дорогой вазой. Вита погладила его еще раз, высвободила руку и встала.

— Пять минут, не забудь, — сказал Венжин. — Потом, как сможешь, обязательно позвони. Пока.

Он сжал ее запястье, повернулся и вышел, следом за ним, переваливаясь, протопал Эдгар, и дверь захлопнулась, а Вита осталась стоять, глядя на эту дверь. Потом перевела взгляд на часы.

Пять минут.

Все будет хорошо… но вряд ли теперь все будет хорошо…

Четыре минуты.

Суждено ли ей когда-нибудь еще вернуться в Волжанск? Вернуться в старый город, город рыбы, арбузов и ворон, город, рядом с которым катит свои мутные воды древняя река? Город, в котором было суждено пережить самые большие кошмары и самые большие привязанности?

Три минуты.

Просто командировка… просто очень долгая командировка…

Две минуты.

Но в любой командировке есть задание. Есть цель. И у нее есть такая цель. Есть задание. Только теперь она сама над собой начальник.

Одна минута.

Первая командировка не за деньги. Смешно брать за такое деньги, даже не смешно — кощунственно!

Стрелка на часах едва уловимо щелкнула, замкнув круг последней секундой. Вита шагнула вперед и толкнула дверь.

Время…

Время неумолимо. Оно идет — и идет безжалостно. Оно не ждет отстающих, оно наказывает обгоняющих. Что ему наши песни, что ему наша печаль…

Пространству вообще все равно…

А картина росла. Гигантское полотно создавалось сквозь время и пространство. И уже давно не красками писалось полотно — густые мазки ложились кровью и страхом, болью и ненавистью, отчаяньем и коварством, кладбищенским ветром и дорожной пылью, стуком дождя по лобовому стеклу машины и одиночеством, лунными дорожками и страшными снами, улыбкой сумасшедшего и блеском в глазах алчного, базарными запахами и сигаретным дымом в барах, далекой музыкой и чернильным кружевом, щелканьем затвора и шелестом страниц, деньгами и смехом, любовью и безнадежностью, лицами и словами, криком и прикосновением, и многими, многими, многими… и не всему существовало имя или исчисление… И не было у картины рамы, и не существовало ограничений, и все новые и новые жизни растворялись в ней. Кто знал об этом, кто подозревал хоть когда-нибудь, что он стал частью этой картины?

Девушка с седыми прядями в каштановых волосах, с заплаканным лицом и глазами, полными привидений, девушка, сидевшая на кровати и внимательно смотревшая на лежащий на подушке лист ватмана, в который были намертво врезаны карандашные штрихи, слившиеся в жуткий образ, и образ этот звал и тянул к себе, а в ней разгорались ненависть и жажда, органично сплетаясь и растворяясь друг в друге, а она все смотрела, осознанно позволяя им расти и расти…

Крепкий, высокий человек с сонными глазами, который вылез из своей машины с сигаретой в пальцах, и вдруг уронил сигарету, и резко повернулся лицом на северо-запад, и его глаза стали ясными и внимательными, и он широко улыбнулся…

Светловолосый и светлоглазый мужчина с интеллигентным лицом, зашедший перекусить в маленький ресторанчик и внимательно разглядывавший симпатичного мальчишку лет тринадцати, выпрашивавшего денег у своей сестры-барменши…

Или другой мужчина, уже в годах, одетый в дорогой костюм, сидящий в своем кабинете, заполненном древними и драгоценными вещами, оглаживавший их взглядом, постепенно возвращая себе привычное самообладание…

А может еще некто, прозванный «Сканером», колотивший в дверь своей комнаты сбитыми в кровь кулаками и визгливо кричавший: «Принесите водки, гады! Водки принесите!», постепенно начавший сходить с ума…